– Я не знаю новых людей, Катоха. И этого деда тоже не знаю.

– Он же был у тебя дома!

– Не был. Он работал во дворе. Несколько месяцев. От силы три. Раз в неделю. Сажал растения. Старик. Звал себя дьяконом. По прозвищу Костюм или как-то так. Садовод. Что угодно вырастит. Его приглашали многие семьи с моей улицы.

– И за что он начинил свинцом Димса?

– Не знаю, Катох. Я сам хотел спросить.

– Томми, ты заговорил как дипломат на мирной конференции, – утомленно сказал Катоха. – Сплошные вопросы и ни единого ответа.

– Я тебе отвечаю, что не знал его. За все три месяца только раз словом перемолвились. Он работал по саду. Выращивал то, что велела мать. Она платила ему наличкой – и он выметался. Пил. Он из тех, кто умирает в двадцать, а хоронят в восемьдесят. Он церковный мужик. Дьякон вон в той самой церкви.

– А что делает дьякон? – спросил Катоха.

– Ты уже второй на этой неделе, кто меня спрашивает. Я, блин, не знаю. Песни поют, или читают увещания ослам, или дрыхнут как сурки, или слюни пускают, пока принимают церковные сборы и разносят псалтыри.

– Значит, бухает, растит сад и ходит в церковь, – сказал Катоха. – Пока что – ну чистый католик.

Элефанти рассмеялся.

– Ты всегда мне нравился, Катоха. Хоть ты и был ходячий геморрой.

– Был?

– Ты же сказал, что уходишь.

– Ухожу.

– Может, тогда сделаешь мне одолжение. Раз я тоже ухожу.

– Ты врешь, преувеличиваешь или просто размечтался?

– Говорю тебе, я правда ухожу.

– Если это твое оправдание, чтобы выбраться из какой-нибудь ямы, которую ты сам себе вырыл, то не выйдет, Томми. Я то и дело слышу эту брехню.

– Но не от меня.