– Не слишком умно. Для студентки колледжа.

Гарольдин молча пилила ногти. Она заметила: он не сказал, что ее мать не покладая рук бодяжит героин с содой, мукой и водой на одной из его фабрик в Джамейке. Он думал, будто она не знает. Еще он думал, будто она не знает, что в свое время он воспользовался и «талантами» ее матери, когда та еще была молода. Но так и приходится выживать, с горечью думала Гарольдин: прикидываясь, что ничего не знаешь. Прикидываясь дурочкой. Прелесть какой дурочкой. На хрен дурость. Ей уже надоело.

– Поступлю на бухгалтера, – сказала она. Банч рассмеялся.

– Уж лучше учись доить верблюдов. В плане денег там ловить нечего.

Гарольдин ничего не сказала. Достала из сумочки флакон с лаком и начала красить ногти. Ей не нравилось покушение на тех двух пацанов. Они не взрослые заматеревшие мужики вроде Банча, которые знают игру и которые многое ей причинили, когда она была молода и красива не по годам, с длинными волосами, молочно-коричневой кожей и налитыми ногами, скиталась вместе с робкой нежной матерью, и та толкала продуктовую тележку с пожитками после смерти отца, пока сиськи матери мацали за четвертак, а Гарольдин работала шлюхой для наркодилеров и приманкой для ограблений нычек. «Банч нас спас», – любила говорить мать. Но так она просто смягчала боль. А спасла их дочь, и они обе это понимали. Лучше всего выразилась соцработница. Гарольдин читала отчет соцработницы после переезда из Нью-Йорка. «Это дочь вырастила мать, – говорилось там, – а не наоборот».

У спасения была своя цена. С красивой головы Гарольдин пропали без следа все до единого волосы, подарок очаровательного отца-доминиканца и симпатичной матери-афроамериканки. Она облысела в двадцать. Просто однажды все волосы взяли и выпали. Из-за тяжелой жизни, предполагала она. Теперь она носила парик и длинные рукава, чтобы прикрыть ожоги на спине, плечах и руках, подарок после одного ужасно неудачного заказа два года назад. Теперь в ее жизни не осталось определенности, не считая миленькой квартирки в Ричмонде и тех таблеток, что она время от времени принимала на ночь, чтобы заглушить во снах вопли убитых мужчин. Они были страшными сукиными детьми – мужчины, которые ради дури пытали друг друга горелками, жгли раскаленным железом и заливали в глаза очиститель «Клорокс»; мужчины, которые принуждали своих девушек к жутким вещам: обслуживать по четыре, пять или восемь мужиков за ночь, за дозу героина делать отжимания над собачьим говном, пока изможденные девушки не падали в него лицом, чтобы мужики поржали. Вот каких людей впускала мать в свою жизнь. Гарольдин оставалась с ней скорее из чувства долга. Покупала ей продукты, подкидывала деньги на мелкие расходы. Но они уже почти не разговаривали.