— И что, сейчас дело откроют в связи с вновь открывшимися обстоятельствами? — судя по формулировке, доктор Сутерьма коротал долгие холостяцкие вечера за просмотром детективных сериалов, состряпанных людьми, на пушечный выстрел не приближавшимися к следствию.
У Саши не было времени объяснять человеку мирной профессии значение процессуального понятия «возобновление производства по делу ввиду новых обстоятельств» и пределы его применения. Да и не хотелось лишать хорошего, судя по всему, человека надежды на торжество справедливости. Сутерьма прочитал и подписал своё объяснение, Кораблёв отметил ему повестку, пообещал позвонить, если будут новости, и они распрощались.
Наскоро перекурив, Саша подвинул к себе телефон, настраиваясь на разговор с кем-нибудь из старожилов милиции, могущих располагать информацией на рецидивиста Шустрова. Неделю назад такой ход он сделал бы в первую очередь, но теперь, направив в суд дело Рязанцева, Кораблёв испытывал комплекс вины.
«И чего мне теперь — до пенсии из скорлупы не высовываться?! Саша прибегнул к наезду на собственное самолюбие, В конце концов, не только Оля моя пострадала, доктор вот, божий человек. Наверняка другие еще нормальные люди попались на эту разводку».
Мысль связаться с Птицыным Кораблёв откинул. Львович мог упрекнуть, что прокуратура промышляет ерундой, вместо того чтобы вваливать по заказному убийству.
«Да он такую шушеру уголовную и не знает, наверное. У него другая клиентура была, организованная», — Саша нашёл уважительную причину не звонить подполковнику и решительно набрал номер начальника уголовного розыска.
Моторный Борзов откликнулся после первого гудка. На приветствие Кораблёва он отреагировал в своем репертуаре.
— Здравия желаю, товарищ прокурор! Мне с вещами на выход, да?! Готовиться к заезду в камеру «бээс»?
Саша, изо всех сил сдерживая эмоции, объяснил майору, что шуточки его не смешные и попросил воздержаться от клоунничанья. После внушения начальник УР сделался преувеличенно официальным и принес извинения исполняющему обязанности межрайонного прокурора от имени службы и от себя лично. Правда, официоза ему хватило ненадолго. Выслушав суть Сашиного обращения, он вновь обернулся собой.
— Александр Михайлович, я тот человек, который тебе нужен. Это ж, ёксель-моксель, крестник мой. В девяносто шестом году я его на кармане в троллейбусе повязал. Прикинь, в воскресенье, как путный, поехал с женой на рынок, а он у бабки кошелек подрезал. Бабка рюхнулась, заверещала на весь