Наполняя из графина электрочайник, заместитель прокурора посетовал на проблемы, обнаружившиеся в первые дни исполнения новых обязанностей:

— Задолбала милиция в корягу. Прутся и прутся целый день напролет со всей ерундой. Участковые, опера, дознаватели, следаки… Начальники их ничего не решают, только отпуливают: иди в прокуратуру, консультируйся. Как будто здесь филиал юрконсультации… Привадил их Петрович. Буду, блин, эту практику ломать. Установлю часы приёма, день — до обеда, день — после, если срочный вопрос — пожалуйте через руководство.

— Абсолютно правильное решение, — горячо поддержал фээсбэшник. — В нашей ментуре надо срочно порядок наводить, иначе процесс распада станет необратимым. Выходит, Александр Михайлович, я по адресу заскочил. Прокуратуру интересует проблема укрытия преступлений от регистрации?

— Не просто интересует, а является одним из приоритетных направлений надзорной деятельности, — Кораблёв ответил штампованной фразой, как на межведомственном совещании.

Яковлев расстегнул молнию на своей солидной кожаной папке и достал несколько листков, скреплённых золотистым пружинным «крокодильчиком». Вытащил из-под зажима верхний лист, протянул его хозяину кабинета.

— Пробеги глазами, а я потом объясню.

Исполненный на электрической пишущей машинке документ представлял собой протокол опроса гражданки Сиволаповой Нины Анатольевны, 1958 года рождения, жительницы посёлка Терентьево Острожского района. На двух страницах Сиволапова Н. А. складно повествовала о том, как в последний день прошлого года на улице Абельмана возле гастронома была подвергнута сексуальному насилию со стороны неизвестного мужчины в колпаке Деда Мороза. По данному факту она обратилась с письменным заявлением в УВД. Её заявлением занимался старший оперуполномоченный капитан Маштаков М. Н., который уговорами и запугиваниями заставил её отказаться от заявления и написать новое, об отсутствии претензий к насильнику. Уговоры выразились в просьбах Маштакова не портить ему показатели раскрываемости преступлений, а запугивания — в обещании предать огласке интимные подробности происшедшего в том случае, если Сиволапова заартачится.

Кораблёв быстро прочитал текст, но поднимать глаза от листа не спешил, мысленно формируя линию своего поведения.

Бумаги, выходящие из недр ведомства, продолжавшего оставаться самым закрытым, ему приходилось держать в руках нечасто. Так же как и в военной прокуратуре, большое внимание здесь уделялось оформительской стороне — широкие поля, чёткий шрифт, гладкие формулировки, отсутствие орфографических ошибок и минимум пунктуационных. Примечательно, что составивший документ Яковлев не указал в нём должность и звание, расплывчато поименовав себя «сотрудником отдела УФСБ». Очевидно, даже эти сведения не подлежали афишированию. Оперируя ими, вездесущий враг получал возможность вызнать какую-то гостайну, штат подразделения, например. Документ, представлявший собой заурядное объяснение, именовался протоколом опроса — формой, непредусмотренной уголовно-процессуальным законодательством. Несомненно, название было неслучайным и имело целью вызвать у опрашиваемого лица более уважительное отношение к процедуре, ведь он говорил «под протокол». Об эффективности подобного приёмчика Саше трудно было судить, скорее всего, он срабатывал. А вот предупреждение гражданина по статье 51 Конституции РФ о праве не свидетельствовать против себя и близких родственников Саша расценил как положительный момент, заслуживающий того, чтобы быть перенятым прокурорскими следователями при отобрании объяснений. Подпись в соответствующей графе служила дополнительной страховкой от того, что впоследствии опрошенный подаст жалобу на понуждение к самооговору.