— Деся-атого? — разочарованно протянул Калачёв, планировавший в праздничный день, пока гаишники лудят, лететь с железом в Нижний. — Десятого — поздно.

— А я чего сделаю? Я бы с радостью хоть сейчас тебе всё скинул, бабки позарез нужны, но не выходит. Тут у меня… — прапорщик издал горестный вздох, словно собираясь поделиться своими бедами, но не отважился. — Не по телефону, Володь… Ты не серчай на меня, пожалуйста… Десятого в одиннадцать ноль-ноль на нашем месте. Раньше — ну никак…

Клычу в подобной ситуации оставалось утешиться доводом, что четыре дня ничего не решат, ждал больше, и принять условия партнёра по доходному бизнесу.

— И ещё, Володь, такая просьба к тебе, — тон Костогрыза оставался извиняющимся, — можно, чтобы новыми баксами? Ну с крупными мордами… а то с маленькими, говорят, скоро изымут из оборота…

— Ла-адно, — снизошёл авторитет.

Будь все проблемы такого пошиба, жизнь показалась бы малиной.

Теперь предстояло распутать непонятное с лепшим другом.

— Гера! — гаркнул Калачёв. — Кель бура![197]

За дверью никто не отозвался. Авторитет выглянул в подсобку — пусто, прошёл в торговый зал.

На бакалее тощая Зинка, следя за кренящейся стрелкой весов, насыпала из совка в стоявшую на чашке посудину желтоватый сахарный песок.

— Зин, где Герман?

Продавщица вздрогнула от неожиданности, просыпала на прилавок.

— Ой! Владимир Дементьич, он на крыльцо покурить пошёл.

На улице не оказалось ни Зингера, ни его крутого «гелендвагена». Поступком, дурнее которого не придумать, кентуха обрубил последние возможности мирного урегулирования ситуации.

7

7

8 марта 2000 года. Среда.