— Валяй, Тамара, только в темпе, — неожиданная пауза дарила действиям отсрочку.
Копуша собрала свои шмотки и свалила. Успевший за эти минуты дозобать сигаретку до фильтра Зингер с отсутствующим видом разглядывал на потолке пятно от старой протечки. Хотя вроде ему вопрос был задан, а на вопросы среди людей отвечать принято.
Калачёв напомнил
— Ну и чего пацан по делу воркует?
— А я знаю? — теперь Гера ответил с вызовом. — Меня к нему не пускают, извини.
— А через СИЗО разнюхать, через адвоката, через родню — тебе не дано? — интонации авторитета приобрели зловещую вкрадчивость. — Родня есть у парня? Или он безродный? Фамилия-то его как? Погоняло имеется?
У Митрохина скулы свело, словно он лимон разжевал, но говорить пришлось:
— Да ты должен его знать. Красавин Серёга, кличут «Знайкой».
Клыч горлом издал сдавленный крякающий звук. Это — край! Менты обвиняют в двойном убийстве парня, который с ним по последней ходке в одном отряде на «пятёрке» рога мочил[196]. Но если для ментов это доказательство косвенное, то для воров — самое прямое, убойное. От такой предъявы не оправдаешься.
Авторитет трудно переваривал услышанное, разум его мутнел.
Мобильник бодро запел арию Тореадора из оперы «Кармен» и, вибрируя, поехал к краю стола. Калачёв цапнул его, на ожившем экранчике высветилась надпись: «Костогрыз Сёма».
Отыскался след Тарасов! Клыч властным движением руки обозначил Зингеру, чтобы тот вышел
— Сёма, ты куда пропал? — обрушился Клыч на прапорщика.
Служивый человек, по-южнорусски «гэкая», пояснил, что его нежданно загнали начкаром выездного караула на полигон, где сотовый не принимает. Потом вышли заморочки со сдачей караула — летёха-сменщик попался молодой, но козлистый, до обеда выносил мозг. Пока вернулись в город, пока разоружились — уже вечер. Как только за порог дома переступил, сразу прозвонился.
У авторитета отлегло от сердца, тревоги оказались напрасными.
— Когда пересечёмся? Завтра?
— Завтра не выйдет, Володь, — виновато ответил вояка. —