Было легко принять решение убить их. Труднее было устоять перед этим искушением. Хаён потеряла всякий интерес, когда увидела, как они затряслись от простой шутки… Странно говорить это в шестнадцать лет, но убийства ей поднадоели.

В задней части здания послышался шорох – кто-то вошел. Это была Танби.

– Получилось? – спросила у нее Хаён.

Танби подняла свой сотовый. Личности убийц Юри были отчетливо запечатлены на его видеокамеру. Хаён кивнула и поднялась:

– На этом всё. Что делать с записью, решай сама.

Танби, молча кивнув, взяла рюкзак, лежавший на полу, достала из своего кармана сотовый телефон Юри и убрала его обратно к вещам. Заметив, что кролик снова висит на рюкзаке Юри, погладила его. На глаза набежали слезы, Танби тут же смахнула их рукой и подняла голову.

– Я пойду.

Отправив Танби вперед, Хаён некоторое время наблюдала за игрой языков пламени, затем один за другим вытащила тлеющие головешки и бросила их в лужу дождевой воды. Горящее дерево потухло в одно мгновение, и здание снова погрузилось в кромешную тьму.

Хаён засунула руки в карманы джемпера и вышла из здания, механически переставляя ноги и теребя рукоятку ножа в кармане.

Была поздняя ночь, вокруг стояла тишина. Небо рассыпа́лось звездами. Внезапно задувший холодный ветер ударил ей в лицо.

Глава 23

Глава 23

Сонгён гневно смотрела на розы в руках Чэсона[5]. Это что, какая-то новая стратегия? Муж, похоже, все еще не осознавал сложившуюся ситуацию.

Сонгён, сидевшая перед камином, снова повернула голову и посмотрела на тихо горящее внутри него пламя. «С чего начать? С госпожи Ом? С памяти о моем отце? С пляжа для серфинга в Яняне? С больницы?» Накопилась целая куча тем для обсуждения. Ей было очень любопытно, какое оправдание он придумает в этот раз.

Чэсон отворил входную дверь, и, смутившись, оставил розы на столе. Затем подошел к Сонгён и с беспокойством вгляделся в ее лицо.

– Ты в порядке?

«Сначала он обвинит тебя в психических и эмоциональных проблемах…»

Все шло именно так, как и предсказывала Хичжу. По ее словам, это типичная манера поведения мужей-газлайтеров. Она объясняла: чтобы приручить, контролировать и сбить с толку другого человека, газлайтер постоянно заставляет его сомневаться в себе.

Сонгён решила больше не спускать с рук манипуляции мужа.

– Что ты сделал с вещами моего отца?

– О чем это ты? Какие вещи?

– Они лежали в моем ящике. Это ты избавился от них?

– Ты же выкинула их еще в Сеуле. Ничего не путаешь?

Похоже, Чэсон решил притвориться, будто ничего не знает о вещах ее отца. «Почему я тогда не смогла настоять на своем? Для меня это было драгоценней всего на свете, так почему же я послушала мужа и согласилась с ним?»

– Ты поэтому выгнала женщину? О чем ты, черт подери, думала?

– Причина, по которой я уволила ее, тебе прекрасно известна.

– Что? С тобой сегодня все нормально? Ничего не случилось?

– Я не в порядке ровно с того момента, как мы переехали сюда. Даже нет – с тех пор, как встретила тебя.

– Ты все еще об этом? Мы же переехали ради тебя, нет? Кто говорил мне спасибо?

– Ради меня? Это было ради тебя!

– Перестань. Теперь ты намерена испортить мне настроение?

– Не прошло и недели после нашего разговора, а ты уже уволился из больницы. Ты ведь тогда заявлял, что все это ради меня?

Когда прозвучало слово «больница», черты его лица исказились.

– Ты беременна, поэтому так ранима, понимаю; но, может, остановишься?

– А в больнице мне сказали другое: тебя уволили из-за возбуждения дела о врачебной халатности.

– Ты рехнулась? Хватит воображать себе невесть что. Не было такого!

Муж задергался, подошел к холодильнику, достал банку пива и присосался к ней.

С того момента как они решили переехать, сомнения не покидали Сонгён. Вернувшись из Яняна, она вспомнила, что муж Хичжу работает в сфере, связанной с больницами, и позвонила ей, чтобы попросить об одном одолжении.

Муж Хичжу знал все крупные больницы и по долгу службы постоянно объезжал их для встречи с врачами. Он передал Сонгён всю возможную информацию о произошедшем с Юн Чэсоном. Оказывается, двое пациентов умерли во время операции из-за его фатальных и очевидных ошибок, на больницу был подан иск, и ее руководство даже рассматривало возможность применения дисциплинарных мер к Чэсону. Среди медсестер также ходили слухи, что Чэсон под шумок таскал наркотические обезболивающие.

Услышав эту историю, Сонгён наконец смогла поведать подруге секрет ее мужа и Хаён, о котором не получалось рассказать в течение всех трех лет сеансов. Пока они разговаривали, Сонгён также начала сомневаться в лекарствах, которые принимала долгое время: муж приносил их ей в качестве пищевых добавок. После того как Сонгён поделилась новостью о беременности, он избавился от них.

– Я столько для тебя всего сделал, а ты так поносишь меня? Неблагодарная… Уже забыла, сколько я заботился о тебе?

Этими словами муж лишь подчеркнул, что никогда не признает своих ошибок. Все верно.

«Где заканчивается правда и начинается ложь? Все, что он говорил и делал, было обманом. Существует ли в его мире такая вещь, как искренность?» И все же Сонгён чувствовала себя дурой, раз ожидала услышать оправдания.

Она прошла в кабинет, надела пальто, подняла собранную сумку и вышла. Чэсон, отшвырнув недопитую банку с пивом, преградил ей путь.

– Что ты сейчас делаешь? Ты в себе?

– С недавних пор в себе.

– И куда ты пойдешь в таком положении? О ребенке совсем не думаешь? Почему ты такая эгоистка?

Когда Сонгён прикидывала в уме, что делать дальше, больше всего ее сердце болело за ребенка. Если она порвет отношения с мужем, маленькому придется расти без отца. Затем она подумала о Хаён – и укрепилась в собственном решении. Нельзя поддерживать человека, который оказывает пагубное влияние на всех окружающих, только потому, что он твой отец.

– Отойди. На этом все кончено.

Сонгён отодвинула Чэсона и попыталась выйти, но он выхватил сумку у нее из рук и швырнул на пол. Сонгён пошатнулась.

– Чье это решение? Из-за кого я приехал в эту глушь? Как смеешь ты отрицать мою искренность?

Чэсон схватил Сонгён за плечи и прижал к стене. Малыш, должно быть, испугался, и у нее потянуло живот. Чэсон сжал подбородок Сонгён, приблизил свое лицо к ней вплотную и заорал:

– Почему ты мне не веришь?! Я делал все, что ты желала, ради тебя; почему?!

Чэсон не мог справиться с волнением и швырял на пол все, что попадалось ему под руку. Он настолько был раздавлен словами Сонгён, что взорвался, увидев, как жена поднимает сумку и идет на выход из дома. Купленные им розы были беспощадно разбросаны по полу.

Оглядевшись, Чэсон заметил лежавший на кухне нож и сделал шаг к нему. Сонгён увидела это, и волосы у нее встали дыбом. Казалось, если она пробудет здесь хоть на минуту дольше, случится непоправимое.

Сонгён распахнула окно гостиной и выбежала на улицу. Все, о чем она могла думать в тот момент, это выбраться за ворота, добраться до соседского дома дальше по улице – и тогда ей удалось бы вырваться из его когтей…

Но Сонгён забыла о том, что она беременна. Муж поймал ее еще до того, как она успела ступить на лужайку во дворе, не говоря уже о воротах. Обхватил ее сзади и, тяжело дыша, приставил другой рукой кухонный нож к ее горлу.

– Если не хочешь умереть, тебе лучше слушаться меня.

Чэсон собирался увлечь ее внутрь, но потом передумал и потащил Сонгён к задней части дома. Она быстро осознала его замысел. Хлипкий забор. Они идут к месту, откуда упала мать Хаён. Сонгён хотела вырваться из хватки Чэсона, но лезвие кухонного ножа, касавшееся шеи, не прибавляло ей решительности.

Чэсон подошел к шаткому забору и надавил на голову Сонгён.

– Как думаешь, что случится, если ты упадешь отсюда? Если удача будет на твоей стороне, то сломаешь ногу; нет – и ты, и ребенок умрете… Даже так не будешь слушаться?

«Больной ублю…» С ее губ рвались ругательства, но она старалась хранить молчание, чтобы не провоцировать его еще больше.

– Ты не можешь сбежать. Я был так внимателен к тебе… Куда же ты пойдешь? Скажи что-нибудь.

Чэсон постепенно подталкивал Сонгён к забору. Прежде чем она поняла это, ее живот коснулся досок. Казалось, забор сломается, если муж прижмет ее к нему еще сильнее. Сейчас Сонгён пожалела, что, после ссоры по поводу забора, спустила на тормозах вопрос с его починкой.

– Ну же, говори, давай! Что будешь рядом со мно…

Внезапно рука Чэсона, удерживавшая жену, ослабла. Сонгён, не теряя возможности, ударила его по руке и отбежала от забора. Кухонный нож упал со скалы. Обернувшись, она увидела запыхавшуюся Хаён. Судя по тяжелому дыханию, та бежала со всех ног.

Уже стемнело, поэтому нож в руке Хаён был не виден. Только увидев, как Чэсон покачнулся, Сонгён догадалась, что Хаён подняла нож на отца. Ей вспомнились слова, когда-то сказанные падчерицей: «У меня должно быть хоть одно оружие, способное меня защитить…»

Чэсон отнял руку от своего бока; по пальцам текла багровая кровь. Он посмотрел на Хаён, не веря собственным глазам, лицо его исказилось в гневе, на лбу вздулись вены.

– Что ты делаешь?! – закричал он. – Быстро отдай его мне!

Хаён замотала головой. Она решила оборвать все нити, связанные с отцом, который долгое время манипулировал ею и действовал ее руками. «Я больше не твоя марионетка».