«Так все-таки… если не открыть окна, услышать разговоры было нельзя».

– Прошел вроде бы месяц с тех пор, как они поженились. Я не собирался их подслушивать… но все-таки услышал. Это был странный разговор.

– Странный?..

– Да. Странный. Это не было спором. И это точно не было ссорой. В первый раз он сразу же закончился, едва начавшись. С одной стороны, было ощущение, что Кёко жестоко упрекает своего мужа. Тем не менее Макио всякий раз ее провоцировал, говоря что-то, от чего Кёко приходила в ярость. День ото дня разговор становился все более напряженным, и каждый раз Кёко все больше выходила из себя.

– Ты понял, о чем они говорили?

– В общем и целом. Начиналось все с того, что Кёко не помнила событий далекого прошлого. Макио говорил самые разные вещи, пытаясь заставить ее вспомнить. Но он все время был как на иголках и так нервничал, что это бесило даже меня, хотя я был посторонним слушателем. Знаете такой тип людей, которые все время заискивают, пытаясь угадать настроение собеседника, и постоянно извиняются – и чем больше они это делают, тем более невыносимыми становятся? Он был таким человеком.

– Эти «разные вещи» – что это было?

– «Помнишь ли ты ночь нашего свидания под тем деревом гинкго?..» или «Помнишь ли ты маленькую комнату в задней части этого здания?..» и все в таком роде.

Деревом гинкго, должно быть, было гинкго косадзукэ, упоминавшееся в его дневнике… место их первого свидания. Маленькая комната в задней части этого здания… не было ли это той самой «запертой комнатой, спрятанной внутри другой запертой комнаты», то есть подсобным помещением в библиотеке?

– Ну, в общем, он говорил самые разные вещи. Кёко, похоже, не помнила ни одной из них, и тогда она начала обращаться с Макио так, будто он был сумасшедшим. Когда дело дошло до вопросов о любовном письме, раздражение Кёко, судя по всему, достигло точки кипения.

«Все-таки любовное письмо было ключом к разгадке?»

Найто продолжал:

– Он сказал, что отправил ей письмо, она ответила, что ничего об этом не знает, и одновременно с этим раздался ужасающий грохот. С того дня Кёко начала вести себя буйно и швырять вещи. Это было… пожалуй, самое начало августа. После этого каждую ночь сразу после полуночи и почти до самого рассвета она орала, визжала на него и дралась, точно как кошка в течке.

– После полуночи? Все начиналось так поздно?

– Позже я узнал, что у него была привычка каждый день сидеть до самой полуночи, запершись в своей лаборатории, и проводить там исследования. По нему можно было часы сверять, настолько он был пунктуален. Кёко это, похоже, тоже не слишком нравилось. Как только он возвращался в спальню, тотчас начинался скандал.