Эти показания в точности совпадали с тем, что было написано в дневнике. Фудзимаки подозревал, что у ничего не помнившей Кёко были какие-то нарушения памяти, а также писал, что безумие его жены было следствием его собственной безнравственности. Под «безумием» он подразумевал то, что Найто назвал неистовством кошки в течке. В глазах жены сумасшедшим был муж, в глазах мужа – жена; они взаимно считали друг друга безумными.

– Наступил конец августа. Неожиданно ко мне в комнату пришла Кёко. Затем она заговорила со мной вкрадчивым голосом: «Тебе ведь нас слышно, не так ли? Наши окна так близко… да?» Это была совсем на та разгневанная Кёко, которую я украдкой подслушал. Скорее, она вела себя так, будто пыталась спровоцировать меня. Ее губы были густо накрашены ярко-алой помадой. Ее взгляд был искушающим, таким манящим… Хотя я был в замешательстве, я не стал лгать и сказал ей все честно и прямо: «Барышня, что бы он ни натворил, вы к нему слишком уж суровы. Да и к тому же ваша матушка может об этом узнать». Когда я ей это сказал, Кёко внезапно начала кричать: «Это мой муж жесток, неужели ты не понимаешь?! Этот человек – безумец!»

– Кажется, эта Кёко – порядком вспыльчивая особа, – проворчал Киба.

– Это вовсе не так. Хотя у нее и неуступчивый характер. Но в обычных обстоятельствах эту девушку можно было бы описать такими хвалебными словами, как «целеустремленная» и «энергичная». Она была очень здравомыслящей.

«Здравомыслящей? Та девочка? Что это за странное ощущение неправильности происходящего?»

– Как вы думаете, что сказала эта здравомыслящая и порядочная девушка мне, воспитанному в публичном доме? Кёко призналась мне, что она – девственница.

Этого не может быть. Что-то здесь было не так. Если Кёко была именно такой барышней, какой ее описывал Найто, то подобное признание было само по себе необычным. Однако чувствовалось едва уловимое несоответствие между странной девушкой, которую описывал Найто, и странной девочкой, которую знал я.

– Кажется, с того времени, как они поженились, Макио и пальцем не коснулся своей жены. Слушая признания Кёко в том, что он ее не обнимает, что он ее совсем не любит, я испытывал какое-то непристойное, аморальное чувство и порядком воодушевился.

– Грязный мужлан, – сказал Энокидзу.

Найто, не обратив на него внимания, продолжал:

– Но, несмотря на то что Макио даже не обнимал Кёко, он заводил с ней бессмысленные разговоры о детях. При этом постоянно расспрашивал Кёко о разных событиях десятилетней давности, о которых она ничего не знала. Даже когда Кёко спросила его в ответ, почему он спрашивает ее о подобных вещах, он, не назвав ей никакой причины, только глупо рассмеялся и извинился.