Выражение лица у старушки становится еще более настороженным, но я вижу, что она понимает. Понимает, зачем я здесь. Вряд ли я тут первая.

Чуть помедлив, она кивает. Наклоняется, чтобы похлопать пса по голове, и снова поднимает на меня взгляд:

– Что вы хотите о ней знать? Ведь вы здесь из-за нее, верно? Из-за Лайлы?

* * *

На столике возле мойки булькает электрический чайник. Кухня маленькая и обставлена очень скромно – стол из сосны и старые шкафчики с коричневыми дверцами. По стенам развешаны сковородки и металлические кастрюли, а окна выглядят так, словно их не мыли вот уже много лет. По сравнению со всеми теми роскошными загородными виллами, что встречались мне по дороге сюда, этот домик больше похож на традиционную летнюю дачу. Здесь, наверное, и водопровода-то нет.

– Добавить молока в чай? – спрашивает Ингрид.

– Да, спасибо.

Она наполняет две большие кружки, после чего садится на стул напротив меня. От вскипяченной воды в воздух между нами поднимаются маленькие облачка горячего пара.

– Я не всегда бываю такой гостеприимной, – говорит Ингрид. – В особенности с журналистами.

– Понимаю. Надеюсь, вы не подумали, что я из тех, кто… нагло вторгается в частные владения в поисках информации?

Она пожала плечами.

– Даже если и подумала, вам-то какая разница?

Я сомкнула пальцы вокруг горячей керамической кружки и какое-то время раздумывала над ответом.

– На самом деле разница есть. Если бы вы не захотели со мной разговаривать, я бы развернулась и ушла. Честное слово.

И это действительно так. Пусть я работала в газете, которая всегда стремилась узнать первой новости о финансовых заскоках голливудских жен или любимой марки сигарет принцессы Мадлен, но мы всегда соблюдали приличия. Хотя, конечно, в моей среде полно журналистов, которые способны без зазрения совести названивать знаменитостям или убитым горем семьям жертв и терроризировать их своими вопросами, но сама я никогда ничем подобным не занималась. Я не в меру любопытна, это да, но я бы ни за что не позволила себе поступить плохо ради работы.

На лице Ингрид появилась едва заметная улыбка.

– Тогда поверю вам на слово. Видите ли, в сущности, я ничего против вас не имею. Но за прошедшие годы мне довелось пообщаться с большим количеством журналистов. Одни вели себя воспитанно, другие же понятия не имели о такте. Однажды, спустя несколько лет после исчезновения Лайлы, я приехала сюда, но стоило мне шагнуть в сад, как из-за кустов на меня выскочили журналист и фотограф из «Афтонбладет». До сих пор помню, как резанули по глазам вспышки фотокамеры. Представляете, они прятались в кустах и поджидали меня!

Я сочувственно покачала головой, хотя подобная ситуация меня совсем не удивила.

– Ужасно, – сказала я.

Ингрид кивнула.

– Как давно у вас этот домик?

– Вы бы назвали его семейным достоянием. С самого начала он принадлежал моим бабушке и дедушке. Потом его унаследовал мой отец, и в детстве мы с Лайлой проводили здесь почти каждое лето. Он был нашим крохотным раем. Во всяком случае, до тех пор, пока мы не выросли и не повзрослели. Мне всегда нравилось здесь бывать, а вот Лайле… Когда она съехала и зажила собственной жизнью, то уже не так сильно интересовалась Буллхольменом. Несколько раз приезжала сюда летом с друзьями, но и только. Моя сестра была городской девчонкой.

Я кивнула.

– А на сегодняшний день вы владеете этим местом?

– Точно. Отец мой давно скончался, и в настоящее время здесь прописана только я. Живу тут круглый год.

– В самом деле? А вам здесь не одиноко?

Ингрид заправила выбившуюся седую прядь волос за ухо.

– Мне нравится одиночество. И тишина. Осеннее море. Трескающийся лед весной. Яхты летом.

Я кивнула.

– Вообще-то, у меня на Буллхольмене тоже есть домик. Ну как домик – крошечный садовый участок неподалеку от пристани.

Ингрид подняла брови.

– О, так вы местная? Я знаю здешний садовый кооператив, там очень мило. Здорово, что он до сих пор существует. А то в последнее время сюда понаехало столько богатых стокгольмцев. Понастроили новые дома, один помпезней другого. Не знаю, что и думать об этом… Не дай бог, заявится сюда какой-нибудь Крез и захочет купить мой участок, чтобы выстроить на нем роскошный отель.

Я улыбнулась, вспомнив про виллу «Морская жемчужина». Должно быть, Ингрид и понятия не имеет, что именно так все и произошло всего в нескольких километрах отсюда.

– Итак. – Ингрид отхлебнула чай. – В какой газете вы работаете?

– На самом деле я работаю на частную компанию. Я пишу сценарии для подкаста, в котором рассказывают про преступления.

Ингрид легонько покачала головой.

– Ясно. Сценарии. Я не слишком-то разбираюсь в этих подкастах.

Была в ее лице какая-то болезненная хрупкость. Несмотря на свои семьдесят лет, сейчас, когда мы сидели друг напротив друга с кружками чая, Ингрид выглядела старше. Должно быть, люди быстрее стареют, когда сталкиваются с чем-то похожим на то, что постигло семью Дамм. Они становятся старше – и снаружи, и внутри. Внезапно меня охватило желание просто подойти к ней и заключить в объятия.

– Да, то есть я, конечно, не собираюсь копаться в личной жизни вашей сестры… Я – расследующий журналист. Меня интересует само дело.

Снова едва заметная улыбка.

– Понимаю. Вы не единственная, кого это интересует. Порой мне кажется, что… а впрочем, нет.

– Что «нет»?

– Вы не должны писать то, что я сейчас скажу, но порой мне кажется, что Лайла живее всех живых. Понимаете, когда кто-нибудь вот так пропадает, как это случилось с ней… В общем, такое чувство, что она до сих пор где-то существует. Неизвестность хуже всего. Не имея тела, нельзя оплакивать человека. Нет никакой могилы, куда можно было бы прийти и всплакнуть. Остается лишь задаваться вопросами. Поэтому, несмотря на то что моя младшая сестра вот уже тридцать лет как физически отсутствует, она все равно всегда присутствует.

На кухне воцаряется тишина. Снаружи на жестяной скат под окном приземляется черная ворона. Ветер слегка шевелит взъерошенные перья птицы.

– Вы верите, что она жива? – тихо спрашиваю я.

Ингрид долго смотрит в свою кружку с чаем. И наконец произносит:

– Я надеюсь на это. Но если быть совсем честной, то… нет. Я не думаю, что Лайла жива.

– Многие тоже так думают.

– Верно. Но есть и те, кто считает, что это по вине американского правительства обрушились башни-близнецы. Или что Гитлер никогда не кончал жизнь самоубийством, а сбежал и остаток жизни провел в эмиграции.

Я кивнула. На этот счет я могла бы привести немало примеров. Помню, когда Майкл Джексон скончался, один мой приятель из Школы журналистики был убежден, что певец до сих пор жив, и все из-за какого-то явно смонтированного ролика, который упорно бродил в Сети.

– Мне до сих пор звонят, – сказала Ингрид. – Присылают письма. Несколько недель назад звонила одна особа, рассказала, что видела на Майорке женщину подходящего возраста, ужасно похожую на Лайлу. Но я не понимаю, как она может быть жива. С какой стати ей было нужно тогда исчезать? Они что, эти люди, хотят сказать, что Лайла сбежала? Но какая женщина по собственной воле захочет ринуться в пустоту? Зачем ей было так делать? У Лайлы не было ни долгов, ни врагов, ни проблем с законом. Нет, Лайла не могла исчезнуть сама. Кто-то похитил ее.

Глава двадцать первая

Глава двадцать первая

Портраш, Северная Ирландия

– Элла! Элла, подожди!

Но Элла не собирается никого ждать. Пусть Патрик бежит за ней, пусть она слышит за спиной его напряженное дыхание. Ей нужно только как можно скорее выбраться отсюда. Прочь от всех этих мигающих лампочек, вопящих подростков и тошнотворного запаха фритюра. Она хочет домой. И не в прогнившее жилище своих умерших родителей здесь, в Портраше, – а домой. В Стокгольм, в их с Патриком светлую, надежную и безопасную квартиру.

– Элла, да успокойся же, какая муха тебя укусила?

Внезапно Элла останавливается. Ее длинные белокурые волосы реют на влажном ветру.

– Какая муха, говоришь? – кричит она в лицо Патрику. – Что, черт возьми, случилось внутри «Дома с привидениями»? Куда ты делся?

– О чем ты говоришь? Мы всего на десять секунд потеряли друг друга из виду.

– Ничего мы не теряли, это ты исчез.

– Милая, ну что ты такое говоришь! Просто появилась группа детей, и я подумал, что ты отправилась вместе с ними наверх. О боже, да в чем проблема-то?

Внутри Эллы все так и кипит. Кровь вот-вот достигнет температуры в сто градусов, она уже и без того булькает во всех венах и артериях. Элла достает из сумочки свой мобильный и, найдя последние входящие сообщения, в бешенстве сует телефон под нос Патрику.

– В чем проблема, говоришь? Вот в чем!

* * *

Патрик меряет шагами гостиную. Сама Элла съежившись сидит на диване, укутанная в коричневый облезлый плед. Патрик поставил перед ней чашку с чаем, но Элла едва к нему притронулась.

Чай – фу! Ей никогда не нравился чай. Хотя ее родители хлебали его постоянно. И с какой стати здешний народ так обожает чай? Чтобы согреваться им в промозглую погоду, которая постоянно здесь царит? Потому что вкус у этого пойла так себе.

– Ладно, ладно, я понял. Угу. Конечно.

Патрик разговаривает по телефону. С агентом Эллы. Что, пожалуй, несколько странно. Ведь на самом деле это она должна разговаривать с Йозефом. Но она не может. Не в состоянии говорить с кем-либо. Элла не знает, чего в ней сейчас больше – страха или злости. Возможно, причудливая смесь и того, и другого.