Папа был по натуре человеком молчаливым. Врач по профессии, он много работал, любил классическую музыку и время от времени уезжал куда-нибудь порыбачить. Мать Карин была не такая молчаливая – трещала без умолку почти все время. Но по большей части о пустяках. Скорее это походило на бесконечный монолог о том о сем. Наверное, она боялась замолчать, думает Элла теперь. Должно быть, ее пугала тишина.

Навещая маму в больнице несколько недель назад, Элла подумала, что это один из тех редких моментов, когда она могла сидеть рядом с матерью без этой ее постоянной трескотни, от которой звенит в ушах. Вместо этого мама просто тихо лежала на койке, совсем больная и дряхлая, и держала Эллу за руку.

Когда Элла была маленькой, с мамой постоянно было что-то не так. Чуть ли не каждую неделю она брала на работе больничный по уходу за ребенком. Постоянно жаловалась на мигрень, тошноту или заметную дрожь в конечностях. Лишь со временем Элла поняла, что ее мать больна. Но болезнь сидела не в руках или ногах. Она сидела у нее в мозгах.

Прикладываться к бутылке она начала, когда Элла с сестрой были еще совсем детьми. И пусть никто никогда не видел ее буйной или плачущей навзрыд, все равно она была выпивохой. Алкоголичкой. Спокойной и опрятной, но все равно алкоголичкой.

Элла до сих пор помнит, как еще маленькой девочкой она могла внезапно проснуться посреди ночи, испугавшись темноты. Она помнит, как, ища утешения, она вылезала из кроватки и на цыпочках шла в спальню родителей, но, заглянув внутрь, видела в постели лишь одного спящего отца. Помнит, как после этого тайком спускалась на нижний этаж, но на полпути останавливалась. Потому что уже с середины лестницы видела свою маму – та сидела за кухонным столом и, держа в руке смесь джина с тоником, не мигая, смотрела в чернильную темноту сада за окном. Мама Эллы могла сидеть так часами. И это пугало Эллу.

Почему она так себя вела? Что такого случилось? Почему она выглядела такой печальной? Вопросы, на которые так никогда и не были даны ответы, потому что Элла ни разу не отважилась их задать.

Что-то тяготило ее маму всю жизнь, до самого конца. Что-то темное и прожорливое поедало ее изнутри – но что?

На лбу Эллы выступает несколько капелек пота, они стекают вниз по прядям ее волос. Несмотря на то что в доме холодно, ей обжигающе жарко. Вся эта неизвестность, все эти мысли, страх заставляют ее гореть изнутри. Она выбирается из постели и принимается бродить по спальне. Тихо, чтобы не разбудить Патрика.

Какая-то мысль вот-вот готова оформиться в ее мозгу. Это настолько… настолько странно, что она до сих пор не отважилась ее сформулировать. Возможно, Элла действительно сошла с ума. Возможно, Патрик правильно делает, что волнуется за нее.

Или… или же она вот-вот распутает тот молчаливый запутанный темный клубок, каким было ее детство.

Конверт со снимками засунут в карман дорожной сумки, чтобы Патрик случайно не нашел его. Элла осторожно вынимает его и взвешивает в руке. После чего поворачивается к окну, выходящему на улицу. Делает к нему несколько шагов. И натыкается на свой собственный взгляд, видит свое собственное отражение в стекле всего в метре от нее. Больше всего Элле хочется сейчас закрыть глаза. Но вместо этого она достает из конверта одну из газетных вырезок. Невозможно закрыть глаза на то, что настолько очевидно: она – копия своей матери.

Но не той матери, что скончалась совсем недавно в больнице под Стокгольмом.

А своей настоящей матери.

Лайлы Дамм.

Элла поднимает глаза от газетной заметки, и в следующую секунду ее отражение в стекле пропадает – ее взгляд перемещается на более дальний объект. Мужчина на тротуаре на противоположной стороне улицы. Он стоит там. Снова. Под уличным фонарем. И смотрит вверх, на нее.

Сначала тело Эллы словно сковывает льдом. Но это лишь на секунду. После чего страх сменяется злостью. Кровь начинает быстрее бежать по венам, лицо становится влажным от выступившего пота.

Если кого и стоит бояться, так это тебя. Тебя, который меня преследует. Но тебе не сойдет это так просто с рук. Тебе не удастся спугнуть меня отсюда.

Резко развернувшись, Элла покидает спальню и сбегает по лестнице вниз.

Глава двадцать шестая

Глава двадцать шестая

– Я взмокла, как курица, от всей этой детективной работы, – сообщает мне Рози, когда мы возвращаемся в наш собственный номер. – Мне срочно нужно в душ.

Кивнув, я плюхаюсь на кровать.

– Когда у нас ужин? В половине девятого, верно?

– Да, точно. Так что ты успеешь хорошенько вымыться.

– Чудесно. Спа здесь никогда не заканчивается.

Я улыбаюсь, глядя на то, как Рози собирает свои вещички и исчезает в роскошной ванной, из которой вскоре доносится шум и плеск воды.

Я же вынимаю из кармана мобильный и включаю его. Я ожидала увидеть несколько пропущенных звонков от Адама. Возможно, также несколько эсэмэсок. Но когда я ввела свой пин-код, ничего нового не увидела. Я постаралась проигнорировать разочарование, которое все же побулькивало внутри меня. Это я выключила мобильный. Это я прервала с ним разговор. И все же…

Глубоко вздохнув, я покачала головой и, зайдя в свою почту, загрузила документ, который отправила самой себе с компьютера Агнеты. Над островом моросит дождик, мелкие и крупные капли сбегают вниз по большим окнам с видом на море. Слышно, как Рози весело напевает, моясь в ванной, – за последние дни я имела возможность убедиться, что она большая любительница попеть в душе. И мне это нравится. Я хихикаю, когда до моего слуха доносятся отскакивающие эхом от стен ванной слова песни группы «Dreamgirls»: «I’ve got one night only, one night only, come on, baby, come on!»[5].

Я открываю на своем телефоне файл пациента и пролистываю его до самого конца, чтобы увидеть, что происходило на их последней встрече.

Пациент начинает с обсуждения того же расследования, о котором мы говорили во время прошлых сеансов. Пациент сильно встревожен и все отведенные на прием пятьдесят минут уходят на обсуждение данного расследования – равно как и в прошлые разы.

Я нервно чешу себе подбородок. Я и впрямь читаю личное дело пациента. Это, поди, является незаконным, а? Ведь нельзя же просто так совать нос в личные дела чужих людей, верно?

Пациент сообщил, что на днях он сел и обстоятельно поговорил со своей подругой и все ей рассказал, но та отказалась слушать. Пациент сообщил, что он увидел в браузере компьютера своей подруги историю посещений, и та сильно его встревожила. Подруга заходила на сайты, где за деньги можно нанять человека, чтобы тот кому-нибудь угрожал или запугивал.

Я хмурюсь. Угрожал?

Пациент захотел встретиться со мной, потому что ему нужен совет, как ему дальше вести себя со своей будущей супругой. С тех пор, как они стали парой, его невеста периодически страдает навязчивыми страхами и фобиями. Из-за этого она принимает лекарства, но в последнее время ситуация ухудшилась. У подруги проблемы со сном, часто бывают истерики, и она твердит себе, что должна возобновить то, что пациент называет «расследованием». У подруги имеется теория, что ее родители – это не ее настоящие родители.

Я делаю глубокий вдох. Напоминаю себе, что сейчас я, ни много ни мало, сижу и читаю личное дело Давида Фроста, где есть много подробностей, касающихся его жены Мадлен, которая, в свою очередь, придерживается теории, что ее родители – не настоящие. Весьма странная теория. И пугающая.

Я закрываю документ и принимаюсь гуглить Мадлен Свенссон. В интернете очень много ее снимков. Она не медийная персона, но при этом ее лицо регулярно мелькает среди сливок стокгольмского общества. Кажется, она к тому же увлекается верховой ездой – на многих фотографиях она сидит верхом на темном жеребце. Возможно, даже участвует в соревнованиях. Она в самом деле излучает целеустремленность, свойственную наездницам – меня не удивит, если в детстве ей нравилось издеваться над сверстниками.