– Как вам удалось?

– Постарался. Я был внимателен к деталям, чего прокурор не ожидал. Он допустил небрежность – не дал суду ознакомиться с некоторыми смягчающими доказательствами, и я добился прекращения дела. Харрис вышел на свободу, его работодатели пожелали со мной встретиться. Мне удалось произвести на них впечатление. Они хотели мне об этом сообщить лично и предложить делать то же самое для других членов организации, которые попали в беду.

Николас смотрит на меня пристально, возможно, хочет убедиться, что я его слушаю.

– Джентльмены во главе организации решили, что я проявил мастерство, необходимое для поддержания их персонала в рабочем состоянии… Меня с женой доставили в Южную Флориду на частном самолете. Я никогда не летал первым классом, не говоря уже о частных самолетах. Да, они отправили за мной свой самолет и поселили в гостиничном номере с видом на океан и личным дворецким. А потом сделали деловое предложение, от которого трудно было отказаться. – Николас умолкает. – Не знаю, зачем я вспомнил про самолет, вид на океан и дворецкого. Наверное, чтобы вы смогли представить, насколько моим работодателям удалось меня впечатлить. Я вовсе не хочу сказать, что мне не оставили выбора. Полагаю, выбор есть всегда. И выбор, который сделал я, заключался в том, чтобы защищать людей, которые по закону заслуживают надлежащей защиты. Членам своей семьи я никогда не лгал; подробности, конечно, опустил, но в целом они представляли, чем я занимаюсь, и знали, что я не пересек черту. Я просто выполнял свою работу. В конце концов, разве она сильно отличалась от работы на табачную компанию? Все тот же вопрос нравственного выбора.

– Я бы не стала связываться ни с ними, ни с табачной компанией.

– Ну, для некоторых из нас столь строгие моральные принципы – непозволительная роскошь.

В его тоне я чувствую подвох. Я отваживаюсь с ним спорить, но разве не к этому он стремится, рассказывая мне историю своей жизни, точнее, ту версию, которая предназначена для меня? Николас устроил мне проверку. Он хочет выяснить, перейду ли я на его сторону или останусь порядочным человеком.

– Дело не в том, что мои моральные принципы слишком строги, – замечаю я. – Ваши работодатели причиняют людям огромный вред, о чем вы знали и все равно решили им помогать!

– По-вашему, в этом главное различие? Не причинять вреда? Как насчет того, чтобы вырвать ребенка из семьи сразу после смерти ее матери? Как насчет того, чтобы лишить ребенка всех, кто мог напомнить ему о матери? Всех, кто его любил?

Внезапно до меня доходит. Николас рассказал свою историю не для того, чтобы представить себя в лучшем свете или найти со мной общий язык. Он сделал так, что я подвела разговор именно туда, куда нужно ему, и выплеснул на меня свой праведный гнев. Николас хотел, чтобы я прочувствовала вред, который Оуэн нанес ему, и осознала цену, которую мой муж заплатил.

– Думаю, больше всего меня поразило его ханжество, – признается Николас. – Итан прекрасно знал, что я делал и чего не делал для своих работодателей. Ему было известно больше, чем моим собственным детям. Частично потому, что он разбирался в шифровании и компьютерах. Частично потому, что мы с ним сблизились. Скажем так: кое в чем он мне помогал. Благодаря этому и смог мне навредить.

С Николасом сложно спорить. Он воспринимает себя хорошим семьянином, человеком, несправедливо пострадавшим. В Оуэне он видит предателя, виноватого во всех его бедах. Он настолько не прав, что переубедить его невозможно. И тогда я решаю пойти другим путем.

– Я не думаю, что вы не правы.

– Вот как?

– Единственное, что я знаю о своем муже наверняка, – ради семьи он готов на все. А вы и были ему семьей, поэтому он активно занимался тем, что вы ему поручили. – Я умолкаю. – Пока не решил, что больше не может.

– До того как Итан появился в жизни моей дочери, я проработал на своего нанимателя много лет, – замечает Николас. – У меня были и другие клиенты, кстати. И я продолжаю бороться за права обездоленных… Впрочем, вас вряд ли интересуют мои добрые дела.

Я молчу. Иного он от меня и не ждет. Николас хочет изложить свою точку зрения и постепенно подбирается к главному.

– В том, что случилось с Кейт, Итан винил меня и моих нанимателей, хотя те были ни при чем. Сама она работала в Верховном суде Техаса, с очень влиятельным судьей. Вы в курсе?

Я киваю.

– Да.

– А известно ли вам, что при нем техасский суд резко полевел и его голос неминуемо стал бы решающим в деле против крупной энергетической корпорации, второй в стране? Кстати, о настоящих преступниках. Эти джентльмены выбрасывали в атмосферу высокотоксичные отходы, причем такими темпами, что у вас глаза на лоб полезли бы, узнай вы подробности.

Он выдерживает паузу.

– Этот судья, шеф Кейт, готовил решение по делу корпорации. Оно привело бы к радикальной реформе и обошлось бы энергетикам примерно в шесть миллиардов долларов, которые пришлось бы выложить за новые природоохранные меры. На следующий день после убийства моей дочери судья нашел в своем почтовом ящике пулю… Что это, по-вашему? Совпадение или предупредительный выстрел?

– Трудно судить…

– А Итан решил, что судить легко! Он меня и слушать не стал. Я пытался объяснить, что люди, на которых я проработал два десятка лет, не стали бы трогать мою дочь. У них есть кодекс чести. Однако Итан не поверил, ему хотелось во всем винить меня. И еще ему хотелось меня наказать, будто я уже не был наказан! – Николас умолкает. – Ничего нет хуже, чем потерять свое дитя. Ничего! Особенно если живешь ради семьи…

– Понимаю.

– А ваш муж не понимал. Он так меня и не понял! – отрывисто бросает Николас. – Из-за его показаний я провел в тюрьме шесть с половиной лет – лишь бы не выдать конфиденциальную информацию клиентов. И мои работодатели это оценили – они продолжают проявлять ко мне щедрость. Хотя я отошел от дел, меня до сих пор считают членом семьи.

– Несмотря на то что ваш зять отправил многих из них в тюрьму? – удивляюсь я.

– За решетку угодили в основном рядовые члены организации, – поясняет Николас. – Мне удалось принять удар на себя и защитить руководство. Они этого не забыли и не забудут.

– Значит, вы могли бы попросить их пощадить Итана? Чисто теоретически, если бы захотели.

– Вы вообще меня слушали?! У меня нет на это ни малейшего желания! Кроме того, я не могу выплатить его долг, да и никто не сможет.

– Вы сами сказали, что они готовы ради вас на все.

– Вы услышали то, что хотели услышать, – заявляет Николас. – Я сказал, что они щедры ко мне. Не более. Даже членам семьи прощают далеко не все.

– Пожалуй.

И тогда я понимаю кое-что еще. Наверное, Николас и сам этого не осознает – по крайней мере пока.

– Итан вам никогда не нравился, верно?

– Прошу прощения?

– Он не пришелся вам по душе, едва вы с ним познакомились. Бедный парень из Южного Техаса собрался жениться на вашей единственной дочери. Вряд ли вы мечтали о таком зяте. Он был здорово на вас похож и вырос в таком же захолустном городишке. Не для того вы столько работали.

– Вы что, психолог?

– Вовсе нет. Просто я внимательна к деталям.

Мой ответ его позабавил. Видимо, Николасу нравится, что я за словом в карман не лезу.

– Так о чем вы хотите меня попросить? – интересуется он.

– Все, что вы делали, вы делали ради того, чтобы вашим детям жилось проще, чем вам. Чтобы у них было больше шансов. Безоблачное детство, перспективное будущее. Лучшие школы, широкие возможности. Лишь бы им не пришлось выживать из последних сил. И все же один ребенок бросает архитектурную школу и решает взять на себя управление семейным баром, потом разводится…

– Эй, полегче!

– А другая выбирает в мужья последнего, кого вы хотели бы видеть своим зятем.

– Как говорила моя жена, нам не дано выбирать, кого полюбят наши дети. Я смирился с тем, что она выбрала Итана. Лишь бы была счастлива…

– Однако плохое предчувствие у вас возникло, правда? Он не годился для Кейт.

Николас подается вперед, улыбки нет и в помине.

– Вы знаете, что после знакомства с Итаном Кейт целый год со мной не разговаривала?

– До вчерашнего дня я даже о ее существовании не знала, – говорю я. – Поэтому подробности ваших отношений от меня ускользнули.

– На первом курсе она решила, что не намерена с нами общаться. Точнее, со мной… С матерью она общаться продолжала, – признается Николас. – Так на нее повлиял Итан. Впрочем, потом Кейт вернулась домой, и мы помирились. Дочери всегда любят своих отцов. А с Итаном…

– Вы стали ему доверять?

– Да. Зря, конечно, но я ему поверил. Могу рассказать кое-что про вашего мужа, и отношение к нему у вас изменится навсегда.

Я молчу, потому что знаю: Николас говорит правду – по крайней мере как он ее видит. В его глазах Оуэн – плохой человек. Он причинил зло Николасу, предал его доверие, украл его внучку.

Николас не ошибается насчет всего этого. Возможно, он не ошибается и насчет меня. Если бы я хотела погрузиться в пучину сомнений, к которой подталкивает меня Николас, это было бы несложно. Оуэн не тот, кем я его считала, по крайней мере не совсем тот. Есть в его прошлом кое-какие детали, которые мне не по душе, но отвернуться от них я уже не могу. Таковы условия сделки, которую мы заключаем, полюбив. В счастье и в горе. Эту сделку мы должны соблюдать, чтобы любовь не угасла. Мы не отворачиваемся от подробностей, которых не хотим замечать. Не важно, сразу мы их видим или погодя. Если мы достаточно сильны, то принимаем их в полной мере. Или же принимаем их частично, не давая деталям затмить всю картину.