Подобрал Джордж, судя по всему, Меджа – ну а кого же еще? Только как это объясняет то, что произошло? Во-первых, о присутствии Меджа в городке сегодня или вчера ничего не говорит. Ну а во-вторых, с чего бы ему вдруг доставлять неприятности посторонним людям, не говоря уже о создании ситуации, в которой кто-нибудь из них может лишиться жизни?

Если только… Ведь в доме у него, Дэвида, кто-то побывал? А значит, есть косвенное свидетельство, что кто-то — пусть даже и не Медж – может оказаться ко всему этому причастен – неважно, сколь причудливым образом.

А если у Меджа или у этих других ничего не получается с Дэвидом, какой, по всей логике, для них напрашивается следующий шаг?

Верно. Навалиться на его друзей.

Не так ли поступают в подобных обстоятельствах одержимые местью безумцы – всеми возможными способами давят на свою жертву, угрожая ей со стороны? Впрочем, Талья Дэвида ни на что подвигнуть не могла, а Медж уже и так вышел с ним на прямой контакт. Так зачем действовать еще и чужими руками?

Ну а что, если это был не Медж, а кто-нибудь вроде него?

По той ночи, проведенной в городе, ясно, что у Меджа есть друзья, живущие аналогичным с ним укладом. Быть может, с целью надавить на Дэвида он подослал кого-то из них? Или…

У Меджа ведь тоже есть свои враги.

Вспомнить хотя бы тех субъектов в «Бидсе». Неприятного типуса в допотопном костюме и тощих, как грабли, фриков, что толклись с ним в баре. Помнилось и то, что когда он, Дэвид, улепетывал из церкви к вокзалу, часть пути его стойко преследовало ощущение слежки. Кто его преследовал, сказать непросто. Хвост он тогда вроде как сбросил.

Но что, если за ним шли до самого дома?

Придя домой, писатель сразу же понял: там снова кто-то побывал. Бумага, которую он сложил в стопку на столике в прихожей, теперь была разбросана по полу. Хозяин начал спешно ее собирать. Откуда эти листы, он теперь знал: выяснил за ночь. Они были из старого запаса, лежавшего в коробках, которые он распаковал у себя в кабинете, – кое-что из этих вещей, когда-то хранившихся в той каморке на верхнем этаже родительского дома, которую отец с гордостью именовал «кабинетом», Дэвид оставил себе. Это была бумага, на которой отец так ничего и не напечатал. Лежалая кипа чистых листов.

От них надо было избавиться. Писатель собрал листы и возвратился к двери в ту часть дома, где стоял бак для переработки отходов. Эта бумага сейчас символизировала, казалось, все, от чего в жизни необходимо отказаться, и с этим намерением Дэвид, сняв с бака крышку, поднял руку для того, чтобы швырнуть туда, как в горнило, всю бумажную кипу.