Ближе к концу книги литератор неожиданно заметил какой-то клочок бумаги, свернутый и засунутый меж страницами. Развернул.
Какая-то надпись карандашом – тускленькая, каракулями. Почерк не его: он и в школе так не писал. И не родителей. Выглядит так, словно непослушная рука паралитика мучительно пыталась вывести хотя бы эту единственную строчку.
Дэвид с прищуром в нее вгляделся:
«Зачем я назван Медж?» – было написано на бумажке.
Скомкав этот клочок, писатель швырнул его в мусорную корзину и вышел из дома, намеренно думая о посторонних предметах.
Мысль о том, что что-то не так, кольнула Дэвида сразу, едва он зашел в кофейню. За прилавком копошился Дилан – бестолково, поскольку раньше он с этими обязанностями не управлялся. Вместе с тем от посетителей не было ни улюлюканья, ни громов с молниями на его голову. Дилану было девятнадцать, и был он, по словам Тальи, «сонный, как – бляха-муха – зюзя» – бариста, так сказать, со скамейки запасных, в дело пускаемый, лишь когда болен кто-нибудь из основного состава. Завсегдатаи над ним, как правило, добродушно подтрунивали, в отместку за гарантированную неаккуратность и за то, что кофе он как специально подает так, что о чашку непременно обжигаешься. Но сегодня вся очередь держалась тихо и как-то подавленно.
Приблизившись к прилавку, писатель обнаружил, что Дилан не только копается: у него еще и тряслись руки. Сильвия – хозяйка – тоже была здесь: напряженно разговаривала по телефону у себя в служебном закутке.
– Как дела? – спросил Дэвид, заранее смиряясь, что кофе будет так себе.
– Да жесть! – неожиданно донеслось из уст неопытного баристы. – А ты что, еще не знаешь?
– О чем?
– Талья умерла.
–
– А вот то, – кривясь лицом, выдавил из себя Дилан. – Нашли пару часов назад.
– Где?
– Там, у речки. Недавно копы приходили, поставили в известность. Сильвия позвонила, вызвала меня, когда Талья не вышла и на звонки не отвечала.
– А она что: упала? Или…
– Да не знаю я! Сказали только, что умерла, – и все.
Дэвид отпрянул от прилавка. Эта весть просто не умещалась в голове. Ведь он здесь,