Актуализация этой модели была связана с крушением польского самолета 10 апреля 2010 г. в Смоленске. Именно в этот период появились определенные практики, которые свидетельствуют о проблеме формирования в современной России субъекта коллективной исторической ответственности.

Символическим актом признания вины СССР является коленопреклонение В. В. Путина перед Катынским крестом, вызвавшее неоднозначную реакцию общественности. В отличие от такого же жеста со стороны Вилли Брандта 7 декабря 1970 г. в знак почтения жертв Варшавского восстания, которое было примером безоговорочного признания ответственности Германии, российский президент, допуская вину СССР, в тот же день упомянул о судьбе российских военных в польском плену в 1919–1921 гг.; таким образом, признавая вину, он, ссылаясь на контекст, побуждал к смене акцентов с необходимости покаяния со стороны СССР на взаимную ответственность Польши и России друг перед другом. Если поступок В. Брандта, по мнению исследователей, был показателем формирования в Германии моральной нации (Г. Коль так никогда бы не поступил)^[1214], то В. В. Путин скорее призывает к диалогу, а не осуществляет покаяние. Акт расстрела НКВД польских офицеров предлагается рассматривать в контексте российско-польских отношений, а преклонение колен В. В. Путиным (на тот момент — премьер-министр) перед Катынским крестом маркируется как один из актов осуждения тоталитарного режима вообще, в т. ч. и репрессий внутри государства^[1215].

Частью признания преступлением событий в Катыни являются решение президента России о размещении электронных образов документов из так называемого пакета № 1^[1216], суждения о необходимости передачи копий соответствующих материалов польской стороне^[1217], развитие соответствующего мемориального комплекса и экспозиции. То есть официальная позиция современной России по поводу организаторов событий в Катыни достаточно четкая. Однако, признавая, что вину «за это преступление несут руководители Советского государства того периода»^[1218], политическая элита избегает проблемы преемственности ответственности со стороны РФ и практик ее проявления.

Вместо этого признание ответственности связывается политическими акторами с необходимостью «изменения сознания общества»^[1219], однако какого-либо алгоритма подобного процесса не предлагается. Поэтому сами по себе отсылки к «обществу» в этом случае можно трактовать как разделение тяжести ответственности. Если вести речь о проблеме субъекта исторической ответственности, то возникают вопросы: приоритетны ли решения политической элиты или субъектом оказывается то самое «общество», о перестройке исторического сознания которого идет речь? Требуется ли «благословление руководства страны» ^[1220] или прежде всего нужна инициатива населения? В отличие от официальных политических речей и выступлений, в дискуссиях в социальных сетях позиции более антагонистичны. Противников рассматриваемой точки зрения упрекают в «сознательной слепоте», а сами события признаются в качестве «самой постыдной мерзости в истории наших отношений с другими странами»^[1221].