Основной мотивацией указания на вину Германии оказывается не стремление к исторической правде, а желание избежать возможных экономических последствий. Если для сторонников первой модели финансово-экономические аспекты реализации ответственности остаются за пределами внимания, то в данном случае они выступают в качестве ключевых: «Господа, считающие, что поляков расстрелял СССР, скажите, тока честно, скока вы лично готовы отдать полякам компенсаций из своего кармана?»^[1226]Речь в этом случае идет о своеобразной индустрии признания ответственности, в которой покаяние должно иметь экономическое измерение.

Во-вторых, помимо ссылок на расследование комиссии под руководством Николая Бурденко и критики доступных документов, сторонники предлагаемой модели используют эмоционально окрашенные ярлыки, при помощи которых маркируют противников. Версия о расстреле НКВД польских офицеров называется не иначе как «геббельсовская». Если собеседник не соглашается с аргументами, добавляются эмоции: «Осознайте наконец, что вы защищаете версию Геббельса. Его устами глаголете» или «если вы предпочитаете верить Геббельсу, это немало говорит о вас, но совсем ничего — о реальных событиях в Катыни»^[1227].

В-третьих, в качестве одного из аргументов противники официальной точки зрения используют ссылки на статью № 354.1 Уголовного кодекса РФ («Реабилитация нацизма»), апеллируя к тому, что Нюрнбергский трибунал якобы признал вину Германии за события в Катыни, что не соответствует действительности, но этот же закон предусматривает наказание за «распространение заведомо ложных сведений о деятельности СССР в годы Второй мировой войны», а также за «распространение выражающих явное неуважение к обществу сведений о днях воинской славы и памятных датах России, связанных с защитой Отечества»^[1228]. Самый главный вопрос вызывают способы оценки «неуважения к обществу». Скорее всего, «общество» должно интуитивно понимать, что будет неуважением, а что — нет, а для этого оно должно быть относительно целостным с уже сложившимся представлением о знаковых исторических событиях, что не соответствует текущей ситуации. С одной стороны, государство защищает ставший сакральным образ Великой Отечественной войны и связанный с ним солдата-освободителя, народа-победителя, с другой — признает преступления, совершенные в период Второй мировой войны НКВД. И хотя в подобной политике внутреннего противоречия нет, люди, считая сакральным образ войны и Победы, не готовы признать военные преступления, даже если они совершены не в период 1941–1945 гг. и не воинами-освободителями. Не происходит различения сообществ (народа-победителя и НКВД, например) — таким образом, возникают сложности с формированием субъекта исторической ответственности.