Нобелевской премии мира, несомненно, подняло дух ученого и небольшого круга его друзей, но выступления Сахарова все больше приобретали характер единоличного протеста, не поддержанного голосами единомышленников. В середине 1975 г. он с болью протестовал против угроз и «бандитских выпадов» против своей семьи, которая, по его словам, использовалась в качестве «заложников» в борьбе против него. Такое развитие событий выходило за рамки личной судьбы Сахарова, но отражало общее отступление русского диссидентства. Различные националистические группы в Литве или Армении либо нелегальные религиозные группы, подобные общинам баптистов, время от времени выступали с коллективными воззваниями и протестами, однако диссидентское движение либеральной русской интеллигенции на протяжении 70-х годов распадалось. Дискуссии по капитальным проблемам, разгоравшиеся между ведущими диссидентами, позволили в основном понять суть их идей и почувствовать их жизненность и одновременно показали, что открытый нонконформизм стал роскошью, которую могли себе позволить лишь люди, пользующиеся всемирной известностью. К середине 70-х годов движение, которое претенциозно называло себя демократическим и представляло собой слабо сплоченный союз нескольких сот диссидентствующих интеллектуалов, было подвергнуто репрессиям, деморализовано и рассеяно. Многие, прежде разделявшие надежды Роя Медведева на либерализацию советского общества изнутри, были охвачены ощущением тщетности своих надежд. Наблюдался разительный контраст с началом 60-х годов, когда, идя наперекор воле властей, толпы собирались на Пушкинской площади слушать выступления поэтов, или с серединой 60-х годов, когда буквально сотни видных ученых, научных работников, писателей и других представителей культуры шли на риск и подписывали петиции протеста против суда над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, обвиняемыми в нелегальной публикации заграницей своих «антисоветских» произведений под вымышленными именами. Суд над писателями вызвал в 1965–1968 гг. волну массовых протестов. «Мы все надеялись, что открытая оппозиция системе приведет к тому, что в итоге положение улучшится, говорил мне пожилой московский писатель. — Это была неравная борьба, и мы знали это, но у нас была надежда. Тем не менее наши протесты ни к чему не привели. А сейчас — какой во всем этом смысл?».

Я вспоминаю, как осенью 1972 г., во время начавшегося после встречи Никсона и Брежнева расцвета разрядки напряженности, я беседовал с преуспевающим московским математиком, который объяснял мне, почему он не пожелал подписать протест (что было для ученого коренным поворотом, так как прежде он активно участвовал в распространении различных обращений) против новых политических процессов в Чехословакии: «Это — еще один ничего не дающий документ, — говорил он в отчаянии. — Ваша совесть говорит вам, что вы не можете молчать. Однако вы знаете, что из этого ничего не выйдет. Мы пытались действовать, но это привело к тому, что многие люди пострадали». Он имел в виду тех, кто был исключен из партии и снят с работы за подписание прежних протестов.