Ощущение бесполезности борьбы и разочарование овладело даже наиболее «твердокаменными» активистами. Когда Синявский и Даниэль после долгих лет возвратились из сибирской ссылки, они не присоединились к активным диссидентам, а замкнулись в себе. Наталья Горбаневская, молодая поэтесса, помещенная в психиатрическую лечебницу за участие в короткой демонстрации на Красной площади в знак протеста против советского вторжения в Чехословакию, выйдя из больницы, вернулась к поэзии и воспитанию своего ребенка, а не к активной деятельности. Другие, подобно Ларисе Богораз, Анатолию Марченко и Александру Гинзбургу, которым власти запретили возвращение в Москву, тоже притихли. Впоследствии, в 1975 г., Марченко был повторно отправлен в лагерь строгого режима — за возвращение в Москву; другого известного диссидента, Андрея Амальрика, постигла та же судьба, когда осенью 1975 г. он попытался возобновить активную деятельность после 6 лет, проведенных в Сибири. Мне представлялось логичным, что само начало разрядки должно было воодушевить советских интеллектуалов, особенно ученых, на сплочение вокруг Сахарова и Медведева с их призывами к большей свободе непосредственных научных контактов с Западом и обмена информацией. Однако русская интеллигенция хранила по этому поводу потрясающее молчание, а власти усилили тщательный контроль всех каналов поездок и контактов с Западом и использовали возможность обменов между Востоком и Западом как новое средство идеологического подчинения интеллигенции. Мне часто рассказывали, что даже незначительное отклонение от линии партии, не говоря уже об открытом диссидентстве, немедленно использовалось как предлог для исключения ученого из делегации, отправляющейся за границу, или для запрещения научному работнику участвовать во встрече с приехавшими группами западных ученых. Я сам знал случай, когда тем, кто слишком свободно и слишком много разговаривал с иностранцами, отказывали в разрешении на следующую поездку. Люди стали заботиться о политической чистоте своей репутации и о демонстрации своей благонадежности. «Вы, американцы, на самом деле не понимаете, как действует наша система, упрекал меня молодой биолог. — Вы предполагаете, что разрядка автоматически «откроет» нашу систему. Для благонадежных «партийных» ученых она, действительно, находка. Они все время ездят за границу. А мы, остальные, если мы хотим иметь хоть какой-нибудь шанс на это, должны вести себя безупречно. Таким образом, вам ясно, что разрядка дает властям лишь новые способы поощрять и наказывать нас».