Андрей Немзер (Москва) выступил с докладом «Из наблюдений над лирикой А. К. Толстого». Наблюдения эти касались в первую очередь периодов большей или меньшей «лирической активности» Толстого. В различные годы эта активность была совершенно разной: например, в 1840‐е годы, когда Толстой осознавал себя литератором-дилетантом, написано всего 13 лирических стихотворений (во всяком случае, столько дошло до нас); за короткий период 1856–1859 годов сочинена львиная доля всего созданного Толстым в области лирики (76 стихотворений), а после этого доля лирики в творчестве писателя стремительно уменьшается. Жанровая эволюция связана с эволюцией содержательной; если в пору, когда завязывается роман с будущей женой (1851–1852), Толстого волнуют прежде всего «приливы любви и отливы», то позже романические страсти сменяются рутиной семейной жизни, а «чистая» лирика — балладами, где лирический сюжет предстает в инородной форме, хотя и не исчезает вовсе; теперь поэт ведет разговор об абсолютной любви, возможной лишь вне земного мира (в котором полнота чувства все равно ограниченна и конечна), и для разговора этого ему оказывается необходим жанр баллады, приводящий с собой реминисценции из баллад Жуковского.

Леа Пильд (Тарту) в докладе «„Вечерние огни“ Фета и „Зодчество“ Владимира Соловьева»[289] сосредоточила внимание на «соловьевском следе» в композиции первого выпуска «Вечерних огней» (1883), в составлении которого Соловьев, по всей вероятности, принимал самое активное участие и которому посвятил статью «О лирической поэзии. По поводу стихотворений Фета и Полонского» (1890). Соловьев отказался от введенной Тургеневым в издании 1856 года системы публикации стихов Фета «сплошным потоком» и вернулся к циклизации, которая присутствовала в первом издании лирики поэта, подготовленном в конце 1840‐х годов им самим и А. Григорьевым. Посягая на такой основополагающий принцип поэзии Фета, как фрагментарность, Соловьев выстраивает с помощью его стихов определенный сюжет: движение от субъективности к объективности (в соловьевском понимании этих терминов), от ассоциативности, туманности и эгоизма лирического «я» к четкости аналитических восприятий. Фет, по-видимому, не принял соловьевской установки на выстраивание микросюжета, однако эта склонность к циклизации была усвоена русской поэзией начала ХX века.

Второй день конференции завершился докладом Георгия Левинтона (Санкт-Петербург) «„Как сказал поэт“: анонимные стихи в русском переводе (цитаты в переводной прозе)». Левинтон начал с размышлений о самой формуле «как сказал поэт». Формула эта, с одной стороны, предполагает, что и говорящий, и читающие в равной степени понимают, о ком идет речь, а с другой — в некоторых случаях призвана затемнить смысл аллюзии для определенного сегмента аудитории (последнее часто происходило в советское время, когда Галич, например, именовался «поэтом, числящимся в справочнике Союза писателей драматургом»). Предметом рассмотрения докладчика стали стихотворные цитаты в переводной прозе, а именно в русских переводах Мопассана. Изучение этих переводов позволило Левинтону, во-первых, установить, что стихи, печатаемые в русских переводах как принадлежащие самому Мопассану, на самом деле являются стихами французского поэта Луи Буйе. Они цитируются в двух разных рассказах, и если в одном вводятся туманной формулой «как сказал поэт», то в другом предваряются совершенно недвусмысленным указанием: «как сказал Буйе». Между тем стихи эти, переведенные Ф. Сологубом, во всех изданиях фигурируют как перевод из Мопассана. Сходным образом обстоит дело и с другим переводом, принадлежащим перу Н. Гумилева; в этом случае также считалось, что перевод сделан «из Мопассана», хотя на самом деле стихи сочинил опять-таки Буйе (о котором друг его молодости Гюстав Флобер недаром сказал, что он «имел гордость выделяться одной лишь скромностью»). Левинтон закончил доклад размышлениями о судьбе иностранных классиков XIX века в русских переводах: корпусы этих переводов, сложившиеся в советское время, как правило, становятся «неприкасаемыми» и тиражируются практически без изменений. Именно так случилось с тринадцатитомником Мопассана под редакцией Данилина и Лебедева-Полянского (1938–1950); до сих пор перепечатываются только переводы, вошедшие в это собрание сочинений, причем недоразумения, подобные тем, на которые указал докладчик, остаются, как правило, никем не замеченными.