Дмитрий Иванов (Тарту) посвятил доклад «Присвоение „чужого“ как конструктивный принцип поэтики Шаховского» рассказу о первой постановке в 1825 году пьесы А. А. Шаховского «Батюшкина дочка, или Нашла коса на камень» — переделки шекспировского «Укрощения строптивой»[286]. Иванов начал с рассказа о судьбе Шекспира-комедиографа в России до Шаховского: в отличие от трагедий, которые, хотя и в искаженном виде, проникали на русскую сцену, комедии английского драматурга были здесь практически неизвестны; впрочем, почти так же скудно они были представлены во французском репертуаре. После этого докладчик перешел непосредственно к «Батюшкиной дочке» — пьесе, которая, хотя и использовала сюжет и отдельные мотивы «Укрощения строптивой», была произведением весьма самобытным и, анахронистически выражаясь, едва ли не авангардистским и метатекстуальным. Дело в том, что герой комедии Шаховского прибегает для укрощения своей строптивицы, избалованной «батюшкиной дочки» Любови Осиповны, к излюбленным орудиям самого Шаховского — литературе и театру. Впрочем, чтение книг оказывается недостаточно действенным средством; пример недостойного поведения, извлеченный из «Пирата» Вальтера Скотта, Любовь Осиповну не вразумляет, и тогда герой ведет ее на нравоучительный балет «Со всем прибором Сатана», где волшебница превращает злую графиню в сапожницу, чтобы исправить ее пороки. Этот трехчастный балет, длившийся два часа, составлял второе действие комедии Шаховского; для него в глубине сцены было приготовлено отгороженное вторым занавесом особое пространство, так что театральная иллюзия удваивалась: зрители 1825 года смотрели пьесу Шаховского, персонажи которой, в свою очередь, смотрели балет. В принципе эксперимент Шаховского восходил к Шекспиру: сцена на сцене присутствует в прологе «Укрощения строптивой» (не говоря уже о «Гамлете» с его знаменитой «Мышеловкой»). Однако для русского театра эксперимент этот оказался чересчур смелым: «Батюшкина дочка» в полном варианте выдержала в 1825 году четыре представления, но при возобновлениях спектакля балет в него уже не вводили. Шаховской возлагал большие надежды на воспитательную силу театра, ему хотелось верить, что театр влияет на публику сильнее, чем литература (ибо воздействует даже на неграмотных), и наводит порядок там, где умолкает власть закона. Между тем в реальном мире с укрощением строптивых дело обстояло куда хуже, чем в комедийном: самим Шаховским его жена актриса Ежова командовала самодержавно.