Наталия Мазур (Москва) начала доклад «„О я знаком с сим языком любови тайной!“: об особенностях адресации любовной лирики Баратынского»[287] с указания на необходимость при анализе лирики вообще и любовных посланий в частности учитывать такую важную особенность аудитории, как разделение на своих и чужих. У любовных посланий двойственная прагматика: с одной стороны, поэт должен быть уверен, что его поймет адресатка стихотворения, с другой — должен рассчитывать, что его оценят читатели-современники (ибо желание славы в поэте, как правило, ничуть не слабее желания любви). В результате поэты запутывают следы и сильно усложняют положение филологов, изучающих их творчество. На нескольких примерах из лирики Баратынского, в которых личность автора становится пластом семантической структуры текста, докладчица показала, каким образом можно «распутывать» эти запутанные следы. Так, стихотворение 1824 года «Оправдание», опубликованное в «Северных цветах на 1825 год», традиционно считается (в согласии с семейным преданием) адресованным дальней родственнице поэта, безвестной Варваре Николаевне Кучиной. Здесь лирический герой просит у адресатки прощения за то, что изменял ей то с Делией, то с Дафной, то с Лилетой. Эта триада, фигурирующая в чуть измененном виде также у Дельвига («Темира, Дафна и Лилета») и, со ссылкой на него, у Пушкина в «Евгении Онегине», восходит к французскому стихотворению кардинала де Берниса «Простительное непостоянство», где поэт противопоставляет этим красавицам (у Берниса — «Ирис, Темире и Данае») прекрасную Аглаю, которой хранит верность, несмотря на мнимые измены. У Баратынского имя Аглая не названо, но те, кто помнил текст Берниса, легко могли его угадать. Между тем в другом стихотворении, впервые опубликованном в 1823 году («О своенравная Аглая! От всей души я вас люблю…»), под Аглаей Баратынский подразумевал хозяйку известного литературного салона Софию Дмитриевну Пономареву. Записывая в ее альбом это стихотворение, он заменил Аглаю, заимствованную из французского текста, на недвусмысленную Софию («О своенравная София!..»). Это, по мнению докладчицы, позволяет предположить, что и подразумеваемая «Аглая» «Оправдания» есть не кто иная, как С. Д. Пономарева. Не менее изящно докладчица аргументировала применение стихотворения «Как много ты в немного дней…» к Аграфене Федоровне Закревской. В данном случае Мазур не опровергала устоявшееся мнение, а, напротив, подкрепляла его новыми и весьма оригинальными доводами: стихотворение кончается строкой «И как русалка ты хохочешь!»; между тем считалось, что русалки особенно опасны в день памяти Аграфены Купальницы (23 июня). Закревской посвящено и стихотворение «Уверенье»; здесь «маркером» оказывается финал: «Молился новым образам, но с беспокойством староверца». Дело в том, что Аграфена Федоровна была названа по бабке и воспитана ею, бабка же эта происходила из семьи староверов. Докладчица закончила свое выступление анализом стихотворения «Когда, дитя и страсти и сомненья…» (1843–1844), в котором увидела реминисценции не только из «Божественной комедии» и «Новой жизни» Данте, но также и из апокрифа «Хождение Богородицы по мукам» (правда, текст этого апокрифа при жизни Баратынского опубликован не был, однако поэт мог знать его по спискам, ходившим в старообрядческой среде). Между тем некоторые богородичные функции имелись у святой Анастасии Узорешительницы; тем вероятнее, что именно к жене Баратынского Настасье Львовне обращены строки: «Ты, смелая и кроткая, со мною, / В мой дикий ад сошла рука с рукою».