Вопреки намерениям участников случай Нины Андреевой быстро привел к почти полной свободе слова в печати. Однако он показал, что высшее руководство СССР и лично Горбачев на деле не были готовы содержательно договариваться и обсуждать разногласия даже между ближайшими соратниками по самым важным для себя вопросам. Гласность, плюрализм и дискуссии казались им средством убеждения других в правоте собственной позиции.

Позднесоветские публичные сферы в культуре и искусстве СССР

Позднесоветские публичные сферы в культуре и искусстве СССР

Маргарита Павлова Публичная сфера в движении Клуб-81 и группа спасения памятников архитектуры как примеры гражданской самоорганизации в позднесоветском Ленинграде

Маргарита Павлова

Публичная сфера в движении

Клуб-81 и группа спасения памятников архитектуры как примеры гражданской самоорганизации в позднесоветском Ленинграде

Рецепция модели, предложенной Юргеном Хабермасом в книге «Структурное изменение публичной сферы», нашла отражение в историографии, посвященной обществам советского типа. Вопрос существования публичной сферы в Советском Союзе и странах Варшавского договора рассматривался историками в контексте различных сфер жизни советского общества[1031], получив не менее глубокое освещение в теоретических исследованиях[1032]. В то же время Алексей Юрчак критикует применение теории Хабермаса к советскому контексту. Так, следуя хабермасовской концепции, согласно которой зарождение публичной сферы происходило в кафетериях и салонах, Елена Здравомыслова иллюстрирует данное явление ленинградским кафе «Сайгон», которое в период брежневского застоя стало ключевым пространством взаимодействия контркультурных элементов[1033]. Юрчак усложнил данный аргумент, подчеркнув бинарный характер «публичной сферы», в которой критические обсуждения велись как на политические, так и на социальные темы. При этом социальные среды неформальных «публичных» пространств избегали обсуждения политических и социальных тем, маркируя их в качестве «неинтересных»[1034]. Именно поэтому Юрчак подчеркивает, что применение понятия публичной сферы в советском контексте упрощает понимание характерных черт позднесоветского периода. Взамен он предлагает концепцию «публик вненаходимости», подразумевающих «одновременное существование внутри дискурсивных и ритуальных форм системы и за пределами ее буквальных смыслов»[1035].

Однако последствия ленинградских событий трех послесталинских десятилетий затрудняли контрполитическую реакцию в публичных пространствах. Серия арестов участников подпольных кружков и издателей самиздатского журнала «Колокол», судебное разбирательство над членами подпольного Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа, случившиеся в промежутке с 1957 по 1968 год[1036], а также последующие разоблачения подпольных политических групп[1037], происходившие в строжайшей изоляции, практически полностью вытеснили возможность обсуждения политических вопросов в общественной жизни Ленинграда. Во многом это объяснялось жестким и тщательным контролем ленинградского начальства над любым проявлением инакомыслия и его освещением в СМИ, в то время как в Москве иностранные корреспонденты в той или иной степени обеспечивали передачу информации по зарубежным радио[1038].