Про марш. Наша позиция: мы отбили нашего парня, всем огромное спасибо. Это общая победа, результат невероятной кооперации людей. Но активизмом мы не занимаемся и не хотим быть героями сопротивления, простите. Поэтому на завтрашнюю акцию не призываем. Если люди пойдут – будем освещать плотно, как положено[1372].

Про марш. Наша позиция: мы отбили нашего парня, всем огромное спасибо. Это общая победа, результат невероятной кооперации людей. Но активизмом мы не занимаемся и не хотим быть героями сопротивления, простите. Поэтому на завтрашнюю акцию не призываем. Если люди пойдут – будем освещать плотно, как положено[1372].

Это заявление вызвало разочарование и нападки от большинства из тех, кто на свой страх и риск выходил на улицы с плакатами «Я/Мы Иван Голунов». Этот слоган, как казалось многим протестующим, затрагивал проблемы куда более обширные, чем освобождение одного журналиста. Одна из протестовавших написала в ответ на заявление Колпакова: «Прочла послание главреда Медузы Ивана Колпакова, что „активизмом они, уж простите, не занимаются“. С какого перепугу, уж простите, это высокомерие? А что были эти пикеты, воззвания, дежурства у суда – как не активизм?»[1373] Еще один член сообщества написал: «Как же я зол на руководство „Медузы“, что они в одностороннем порядке отменили марш. Давайте будем смотреть на эту проблему системно и не позволим свести разговор к перегибу на местах. Мы все живем в War on drugs, и каждый из нас может стать жертвой этой войны»[1374].

Сам факт, что публика выбрала альтернативных журналистов как лидеров общественного сопротивления (хотя они и отказались признать за собой эту роль), многое говорит о мобилизационном потенциале этой группы журналистов и их возросшем влиянии в публичных сферах.

Практики советской журналистики. Последний элемент трехсоставной профессиональной идентичности – это некоторые аспекты роли советских журналистов, заимствованные российскими альтернативными журналистами. Горбик отмечает, что, несмотря на политические изменения 1990‐х, когда либеральные ценности объективности и беспристрастности формировали новое понимание российской журналистики как профессии, даже молодые постсоветские журналисты продолжали хранить традиционное советское понимание журналистики как «производной от власти»[1375]. Оутс также считает, что все сегменты постсоветского общества – от политиков и граждан до самих журналистов – до сих пор воспринимают журналистов скорее как политических игроков, нежели как надзирателей над властью[1376]. Актуально это и для региональных журналистов, которые используют свою «властную позицию» для восстановления социальной справедливости на микроуровне. Следующий случай, который я наблюдала в редакции «Афонтова», может послужить ярким тому примером. Репортеру Кире (имя изменено) позвонили зрители – пожилые женщины, просившие снять репортаж о том, как у них украли входную дверь. Местные власти в течение нескольких недель игнорировали просьбы женщин установить им новую дверь взамен украденной, и женщины ужасно мерзли, поскольку все происходившее пришлось как раз на самые холодные месяцы сибирской зимы. Кира поехала к звонившим, сняла про них репортаж, и на следующий день после эфира чиновники установили женщинам новую дверь. Используя свою «властную позицию», Кира воссоздала практики, существовавшие в советской журналистике, когда журналисты выступали в интересах своих читателей, зрителей и слушателей, донося их просьбы до государственных и партийных чиновников[1377].