Обращает на себя внимание, что русские мыслители в изгнании, независимо от своей идейной ориентации, и либеральный консерватор Семен Франк, и симпатизирующим идеям социализма Георгий Федотов, называют одну и ту же причину совпадения древнеиудейского и русского начала в большевистской революции. Просто стоящий за мировоззрением Карла Маркса древнеиудейский мессианизм и древнеиудейский максимализм лег на благодатную почву, на самосознание людей, лишенных чувства реальности и инстинкта самосохранения. Согласитесь, что в самом учении Карла Маркса о переходе от «предыстории» человечества к «подлинной истории», в учении, призывающем переступить через все, на чем тысячелетия держалась человеческая цивилизация, переступить через религию и религиозное чувство, через частную собственность, деньги, семью и семейное воспитание детей, тоже было что-то запредельное, и в этом смысле религиозное. Интересно, что и Сергей Булгаков, и Николай Бердяев, переболевшие в молодости легальным марксизмом, первые увидели, что на самом деле Карл Маркс с его претензией на переворот в общественных науках, является не столько ученым, сколько «религиозным типом», увидели, что в его жажде революционного переустройства всего человеческого, стоит древнеиудейская тоска по концу света. Марксистское древнеиудейское восстание против «почвы» мира сего соединилось с беспочвенностью, неотмирностью прежде всего русской интеллигенции. На самом деле, обращал внимание Георгий Федотов, еврейское и русское, интеллигентское соединились задолго до появления большевиков на политической сцене. «Начиная с 80-х годов, – писал Георгий Федотов, – когда начался еврейский исход из гетто, обозначилось теснейшее слияние русско-еврейской интеллигенции не только в общем революционном деле, но и во всех духовных увлечениях, в основной жизненной установке, в пламенной беспочвенности и эсхатологическом профетизме. Это была духовная атмосфера, в своей религиозной глубине напоминающая первохристианство, но, конечно, лишенная центрального стержня веры и потому способная рождать всевозможные, порой изуверско-сектантские уклоны. Русские реакционеры правы, когда сближают интеллигенцию с еврейством. Они лишь извращают историческую перспективу, делая еврейство соблазнителем невинных русских юношей. Нет, орден русской интеллигенции давно сложился и вступил в единоборство с самодержавием, когда начался первый, сперва слабый, приток из гетто»[227]

И тогда, если вы принимаете во внимание, что главным двигателем русской революции был освободившийся от всякой духовной опеки инстинкт саморазрушения, свобода самолюбования от решимости переступить через все запреты и все традиционные представления о различии между добром и злом, то вы поймете, почему именно большевики оседлали этот русский бунт против Святой Руси. Все дело в том, что в большевистской ненависти к традиционной России, в ее желании перетряхнуть «старую Россию» было тоже «запредельное, потустороннее». И именно этим, считал Николай Бердяев, они были «жутки».[228] На самом деле с точки зрения того же Семена Франка, если марксизм и увлекал своими идеями какую-то часть русского народа, то только исходным оправданием насилия, агрессии, разрушения, оправданием «классовой борьбы», «восстанием пролетариата» и, самое главное, оправдание «ниспровержения старого мира». Этими призывами он, марксизм, как-то соответствовал «затаенной мечте безграмотного русского мужика»[229] На мой взгляд, Семен Франк был прав, когда утверждал, что за нашей русской революцией, как и за всеми революциями, стояла страсть саморазрушения. Неправ он был, когда утверждал, что «с русской революцией цикл великих разрушительных волн этого потока исчерпался»[230]