Вот те на! Свободная мысль, начиная со времён «Оттепели», рвавшаяся на страницы открытой советской печати, представляется бесплодной, интеллектуально несостоятельной. Ну, знаете ли, объявлять интеллектуально несостоятельной мысль, за которую по крайней мере поколение шестидесятников расплачивалось судьбой, а порой и жизнью, это значит насмерть поссориться, размежеваться окончательно и навсегда со всем светлым, чистым, благородным, что осталось в метрополии, спустя семьдесят истребительных для интеллигенции лет. Да помнит ли Кустарёв о жертвах, которые принесены в движении к посткоммунистическим свободам? Отдаёт ли должное тем, кто долгие годы был в небытие, кто отсидел сроки, кто оказался в изгнании отнюдь не по своей воле?

И помнит, и отдаёт должное. Только истина, открывшаяся в ходе свободных размышлений, Кустарёву дороже. Потому и не боится навлечь на себя гнев не только справа, но и слева, не только со стороны интеллектуалов метрополии, но и со стороны Русского Зарубежья. Оставив в стороне причитания, попробуем всё-таки, вслед за очеркистом разобраться, чему же поклонялись на самом деле в годы застоя, что обсуждали на кухнях и сгоряча в аудиториях, о чём писали на страницах русской зарубежной прессы и в подпольных изданиях метрополии, за что давались сроки и заключали в «психушки»? Вот они, эти идеи. Их добросовестно перечисляет наш публицист. Идея о русско-национальных корнях советской общественной структуры. Впрочем, тут же называется и противоположная ей идея полной чужеродности марксистского общественного проекта русской традиции. Далее, идея духовного аристократизма и принципиальной совестливости интеллигенции. И опять-таки противоположная ей идея генетической бессовестности интеллигенции. Идея тоталитарной сущности социализма, идея «гомо советикус» как особого антропологического явления, идея капитализма и реставрации капитализма в СССР как единственного способа решения его экономических проблем… Все эти и другие им подобные идеи, однако, при их серьёзном научном анализе оказываются сырыми фольклорными идеями, назначение которых в интеллектуальной жизни одно – обозначить политическую ориентацию пишущей братии при их чрезвычайной неприхотливости и умственном конформизме.

Интеллектуалы метрополии, ознакомившись с этим списком, поспешат перекинуть упрёки в легковесности и псевдонаучности с себя на нравы советской прессы, советской публицистики, в том числе научной… Скептик Кустарёв упреждает эту попытку. Он защищает советскую прессу от советских интеллигентов, утверждая, что всякая массовая печать – и русская, и западная, и свободная, и подцензурная, всегда живёт мифами и клише. Это нормальная действительность, о которой не стоит даже и сожалеть. Беда в другом: в русской печати, и не только в ней, «с помощью терминологического, ссылочного, стилистического и композиционного маскарада фольклорным идеям придаётся вид теоретических концепций». Но… чьей волею придаётся этим идеям наукообразный вид? Как чьей, слетает с губ вопрос. Злой волей аппарата тоталитарного общества. Чьей же ещё? И снова Кустарёв как бы встаёт на защиту… ненавистного ему аппарата. На его взгляд, псевдотеоретические концепции, как таковые, вообще не есть изобретение или уникальное явление советского общества, советской массовой прессы, публицистики, литературы. И здесь, на Западе, широкая читающая публика испытывает потребность в них, потому что всякому читателю приятно, что теоретики думают также, как они, потому что так создаётся иллюзия, будто научные концепции может обсуждать кто угодно и их можно воспроизводить бесконечно в слегка модернизированном виде. Это даёт иллюзию творчества…