Точно так же они стояли друг напротив друга в сорок первом, только роли были другими. Кротов бросал в лицо молодого начальника Секретного отдела нешуточные обвинения, грозил партийными, служебными и социальными репрессиями. Ему тогда почти получилось уничтожить этого человека, во всяком случае, он уже проредил пространство вокруг него. Несколько офицеров были арестованы и расстреляны по скороспелым приговорам троек. Но оперативное счастье спасло этого везунчика. Когда казалось, что еще день или два, и за спиной начотдела захлопнется тяжелая дверь камеры, а уж там-то, в тюрьме, после серии допросов он подпишет уже заготовленные протоколы признаний, его отправили со спецзаданием за кордон. А потом началась война.

Кротов чувствовал себя раздавленным. Он не виноват в том, что попал в плен. Его приволокли в лагерь чуть живого. Более трех лет он провел в нечеловеческих условиях у немцев, а потом оттрубил еще десять лет в ГУЛАГе. Тяжесть обвинительного приговора давила на него, он не мог и не хотел с ним согласиться. Но Кротову нечего было ответить генералу. Он прекрасно понимал, что полностью находится во власти человека, которого чуть было не поставил к стенке.

Каждое слово генерала отбрасывало Кротова в то страшное время, когда все начиналось. Да, он сдавал людей, руководствуясь завистью, но и партийным долгом, как он его понимал. За эти пятнадцать лет многое изменилось. Все чаще он думал о том, что «партийный долг» был всего лишь прикрытием для низменных целей. Когда он поднял глаза на генерала, в его взгляде были горечь и отчаяние. Стыд? Может быть. Сожаление? Да, сожаление. Но кто ему поверит?

Генерал, наблюдая за Кротовым, почувствовал, что в его сознании произошли изменения. Кротов постарался выпрямиться, хотя сделать это было нелегко.

— Я очень виноват перед вами, товарищ генерал. Я очень виноват перед людьми, которых считал врагами народа и вредителями. Мне нечем оправдаться, и я прекрасно осознаю, что наша встреча, этот наш разговор рано или поздно должны были состояться. Вы имеете полное право вновь направить мое дело в военный трибунал, и там решат, отправить меня досиживать оставшиеся пятнадцать лет или приговорить к высшей мере наказания. — Кротов болезненно откашлялся, затем продолжил: — На моей совести много грехов, я это уже давно и ясно осознал. Возможно, расстрел был бы самым простым решением. Вряд ли я выдержу те пятнадцать лет, которые мне скостили по амнистии. Мне нечем доказать вам, что я не сдавался в плен и не служил фашистам. Все, что произошло, — это расплата за мою подлость по отношению к честным людям, расстрелянным или пострадавшим по моей вине. Видимо, мне суждено умереть с клеймом предателя и изменника Родины, да и просто сволочи. Поступайте, как посчитаете нужным. Я подчинюсь любому вашему решению и безоговорочно подпишу все бумаги о моих преступлениях.