— И в каком это лагерном Сопротивлении ты был? Может, пояснишь? Почему тебя не повесили, не сожгли в печи, не расстреляли после побега? Чем ты докажешь свою непричастность к сотрудничеству с нацистами?

— Но я. Я десять лет провел в ГУЛАГе, вы же знаете! Меня проверяли и перепроверяли все, кто только мог. Я исписал горы бумаг, рассказывая обо всем, что было в плену. Они вызывали сотни людей для доказательства моей невиновности. Я не предатель и не пособник!

Голос Кротова окреп. Он с обидой защищался. Спина выпрямилась, голова вскинулась, взгляд был направлен в лицо генерала. Желваки играли под кожей, руки рефлекторно сжались в кулаки.

— А ты меня глазами не прожигай, паскуда! — усмехнулся генерал. — Я этот твой взгляд еще с тех пор помню. Зацепило, что в предательстве и сотрудничестве с врагом тебя обвинил? А как сам ярлыки на людей навешивал и на распыл к своим же отправлял?! К своим!!! К своим, твою мать!!! Тебя фашисты головой об стену били, а ты своих на истязания сбагривал!!! Фашисты на то и фашисты, чтобы издеваться. А ты все тонко планировал, собирал любую информацию, не брезговал совершать должностные преступления, нарушал режим секретности, чтобы склепать очередной приговор на честных коммунистов и патриотов Родины. Ты записал в нацисты германского коммуниста Маркуса Вернера, который входил в один из боевых отрядов Тельмана. Он провел под следствием более трех лет, пока один из следователей не вчитался в его анкету и не увидел, что он еврей и практически вся его семья погибла в Германии в тридцать пятом году. А Гриша Смитров, он же Генрих Шмидт? Прошедший оперативную и боевую школу, герой войны в Испании, дважды приговоренный нацистами. Что ты о нем понаписал? Он уже был приговорен к расстрелу, и только воссоздание особых групп и партизанских отрядов осенью сорок первого спасло его и многих других. Так кто же ты после всего этого? А что касается твоего освобождения через десять лет отсидки…

Приговор-то был двадцать пять лет за сдачу в плен и за сотрудничество с врагом.

— Это несправедливый приговор! Меня освободили в пятьдесят четвертом году, и я продолжаю добиваться пересмотра и реабилитации. Я сам в плен не сдавался и с гитлеровцами не сотрудничал!

— Запетушился! Тебя выпустили в пятьдесят четвертом по амнистии после смерти Сталина, а не потому, что с тебя сняли обвинения. У меня собраны все документы по твоему делу. Так же, еще раз скажу, как и все документы по твоим сучьим подвигам до войны. Ты сможешь посмотреть в глаза матерям, женам, детям тех, кого оболгал, оклеветал, на кого состряпал доносы, чью жизнь и честь ты растоптал и уничтожил? Отдать приказ моим ребятам провести тебя по адресам, где живут эти люди? Что ты им скажешь? Чем оправдаешься? Все они получили справки о посмертной реабилитации в связи с отсутствием состава преступления. А ты тут как уж на сковородке завертелся. Что, несладко в шкуре незаслуженно обвиненного в преступлении, которого ты не совершал? Но ты сам ставил людей в такое положение, чего ж теперь ерепенишься, сволота?