Коридор пуст. За столом дежурного надзирателя в неестественной позе сидит человек в форме унтер-офицера. Мы почти бегом приближаемся к нему. Вано сталкивает тело на пол, чтобы лучше рассмотреть. Мундир застегнут на все пуговицы, в виске — дырка. Ключи от камер лежат на журнале рядом с двумя магазинами от табельного пистолета. На мониторе системы наблюдения четко виден стол дежурного этажом выше. Понятно, унтер видел, как мы пришили его коллегу.

Камер на этаже всего три. Две из них пусты.

Того, кого мы искали, я нахожу в самой большой камере. Ребята за моей спиной застывают, словно безмолвные истуканы. Я оборачиваюсь и вижу, что Валерка с трудом проглатывает подкативший к горлу комок и беззвучно шевелит губами. Без всякого сурдоперевода могу прочитать по его губам, что он говорит, потому что у меня в голове возникает точно такая же матерная, в три этажа, фраза. Остальные парни стараются не поднимать глаз.

В камере на цепях полувисит человек. Я с содроганием разглядываю обрывки одежды, спутанные грязные волосы, тело со следами пыток. Приближаюсь к нему, осторожно приподнимаю голову и всматриваюсь в лицо в кровоподтеках. Он! В камере еще два крюка, на них то, что еще недавно было человеческой плотью. Теперь понятно, почему этот унтер предпочел пустить себе пулю в висок.

Поворачиваюсь к ребятам. Они без слов понимают, что делать. Осторожно снимают стонущего человека с крюка и укладывают на легкие военные носилки. Валерка дает команду на выход, и в то же мгновение двое бойцов вталкивают в камеру испуганного человечка с медицинским чемоданчиком. Он лепечет:

— Я не пытал их, я не пытал их! Я только врач. Мне приказывали.

Жестом показываю ему на узника. Врач склоняется над ним. Морпехи приносят влажные полотенца и протирают тело. Врач вытаскивает из чемоданчика какие-то мази и наносит на раны. То и дело он оглядывается на меня, надеясь заслужить благосклонность. Чувствует, зараза, от кого исходит главная опасность.

Наконец пленник приведен в более или менее человеческий вид. Он жив, дышит, но глаза остаются закрытыми. Врач извлекает из чемоданчика набор для инъекций и коробочку с ампулами. Набирает шприц. Я кладу руку ему на плечо. Он вздрагивает, но быстро понимает, что от него требуется, и передает мне пустую ампулу. Изучаю название препарата и молча киваю. Укол вызывает на лице пленника гримасу страдания. Отлично — значит, он чувствует боль и скоро должен прийти в себя.

Проходит несколько томительных минут, и измученный человек медленно открывает глаза, дыхание становится ровнее и глубже, кожа на щеках розовеет. Он оглядывает нас, останавливается на мне, и в его глазах появляется изумленное выражение.