Прежде чем перейти от количественных тенденций к качественным изменениям, необходимо сделать два замечания. Во-первых, голод 1946–1947 годов оказал очень незначительное влияние на программу нормализации, хотя, очевидно, повлиял на график ее выполнения. В начале 1946 года Сталин публично объявил об отмене продовольственных карточек «в ближайшее время» [Сталин 16: 15], однако голод заставил его отложить этот шаг до декабря 1947 года[603]. Тем не менее голод скорее замедлил процесс нормализации, чем изменил его. Как отмечается в нескольких недавних работах, политики сделали первый шаг к упразднению системы рационирования, лишь когда послевоенный голод уже явно был на пороге. Подчеркивая материальные лишения, ставшие результатом этих реформ, Дональд Фильцер и В. Ф. Зима объясняют рост цен на нормированные продукты питания и отмену пайков у 27 миллионов граждан в сентябре 1946 года тем, что режим осознал недостаточность централизованных запасов продовольствия[604]. Однако в отношении ценообразования эту интерпретацию трудно совместить с дискуссиями о торговле, зафиксированными в архивных документах. Реформы сентября 1946 года следовали той же политической линии, которая лежала в основе системы распределения с момента введения «коммерческой» продажи продуктов питания в 1944 году. Исходя из идеи о том, что в послевоенное время распределение будет проходить этапы, определенные во время предыдущего перехода к торговле без рационирования, эта политика предусматривала постепенное сокращение разрыва в ценах между нормированными и коммерческими продажами и постепенное увеличение доли последних во всей розничной торговле. В течение нескольких месяцев, до сентября 1946 года, в правительстве, наряду с итогами процессов 1934–1935 годов, обсуждались прогнозы того, как реструктурированные цены (более высокие в системе рационирования, более низкие в коммерческой торговле) повлияют на различные социальные группы[605].

Голод, вероятно, способствовал принятию решений ограничить права на получение продовольственных пайков и переориентировать коммерческую сеть на продажу хлеба по высоким ценам; но даже здесь его влияние трудно отделить от общего политического курса конца войны. Что касается коммерческой продажи хлеба, то голод скорее усилил программу нормализации, чем помешал ее осуществлению. В отсутствие возможности обеспечить пайки для всех, коммерческая продажа хлеба представляла собой шаг в желаемом направлении – устранить зависимость доступа к товарам от социального или политического статуса и установить зависимость от платежеспособности, решающего фактора «нормальной» торговли. Как следствие, коммерческая продажа хлеба увеличила количество продовольствия, доступного крестьянам, которые были основными жертвами голода. Еще одной задачей с точки зрения нормализации было прекращение зависимости доходов государства от продаж водки, чего удалось достичь через сокращение государственных льгот на закупку хлеба. Зависимость режима от торговли водкой, оправданная во время войны, поставила правительство в неловкое положение в 1946 году: в финансовом отношении оно не могло позволить себе сократить продажу водки, но в условиях нарастающего голода перенаправление картофеля и зерна на производство водки наверняка вызывало угрызение совести у некоторых политиков и усугубляло политические риски. Неопубликованные статистические данные о торговле свидетельствуют: с 38 % от общего объема розничных продаж в 1945 году доля водки упала до 23 % в 1946 году, 13 % в 1947 году и до беспрецедентного показателя (что больше никогда не повторится) в 6 % в 1948 году. Продажи хлеба развивались в обратном направлении, подскочив с 7 % от общего объема продаж в 1945 году до 15 % в 1946 годуидо 18 % два года спустя[606]. Несмотря на эти изменения, торговая политика в 1946–1947 годах гораздо больше характеризуется преемственностью планам военного времени, чем отклонениями от них, вызванными голодом.