Я сохраняю авторство людей, которые делают эти искренние вещи. Они делают, не интересуясь эстетикой, качеством, их вещи существуют в бытовой среде и не осознаются как произведения искусства. <…> Для автора рукодельная вещь, с одной стороны, – решение бытовой проблемы, а с другой – творчество, но он этого не понимает [Русское бедное 2008: 28].

Я сохраняю авторство людей, которые делают эти искренние вещи. Они делают, не интересуясь эстетикой, качеством, их вещи существуют в бытовой среде и не осознаются как произведения искусства. <…> Для автора рукодельная вещь, с одной стороны, – решение бытовой проблемы, а с другой – творчество, но он этого не понимает [Русское бедное 2008: 28].

Этот последний пункт в корне спорен, поскольку многие народные ремесленники (и даже не только ремесленники, но и все, кто изо дня в день что-то выдумывает, как я узнал в ходе своего предыдущего исследования в бывшем совхозе) весьма серьезно воспринимают собственное творчество. Но представление о том, что художники, демонстрировавшие свои работы на выставке PERMM, знают что-то о творчестве и воплощают в жизнь, чего не знают другие, являлось ключевым для всего Пермского культурного проекта. Именно этот момент – вероятность существования неосознанного незапятнанного творчества в том, как жители Пермского края трансформируют свое материальное окружение, – организаторы и спонсоры выставки PERMM надеялись пропагандировать через культурную революцию, распространяющуюся из Музея современного искусства. Именно здесь, в этом культурном творчестве, родятся новые предприниматели и откроются новые пути постиндустриального, постуглеводородного экономического развития. В предисловии к каталогу выставки сенатор Гордеев подробно остановился на своем видении современного искусства как «нового мотора» пермской экономики. «Заводы, служившие двигателями пермской цивилизации, не исчезли, – писал он, – но они уже “устали” тащить на себе город. Им нужна помощь. <…> Перми нужен музей современного искусства! <…> [Он] призван превратить огромный пласт пермского подсознания, потаенных амбиций в проект, место на карте, пункт назначения» [Русское бедное 2008: 22].

В 2009 году, для того чтобы запущенный им проект преобразований не застрял у стен Речного вокзала, губернатор Чиркунов развернул широко освещавшуюся кампанию. Он объявил, что определяющим проектом оставшейся части его губернаторства будет попытка сделать Пермь неофициальной культурной столицей России вместо Санкт-Петербурга. Менее чем через год, 1 марта 2010 года, он пересмотрел эту цель, повысил ставку и в 2016 году официально объявил Пермь европейской культурной столицей. Объявляя об этой цели, в своем выступлении Чиркунов утверждал, что Пермь станет местом, где «будут… жить люди творческие – значит, по-другому будут развиваться многие другие отрасли, не только культура». Будет новая «экономика интеллекта, где все больше и больше мы создаем не руками, а головой». Каждая проблема, которую необходимо было решить в регионе, являлась в большей или меньшей (но скорее большей) степени фактором культурного развития региона. Предвосхищая критику, он заключил: «Ни Париж, ни Лондон, ни Москва не претендуют на эти проекты. На них претендуют те города, которым нужен прорыв, которым нужно, благодаря этому проекту, и привлечению внешних ресурсов, и созданию концентрации этих ресурсов, в определенный момент времени и в определенном месте прорваться и стать великим городом». Пермь, как он утверждал, нуждалась в прорыве не меньше любого маленького европейского города. Если Стамбул, расположенный даже не в государстве – члене Европейского союза, может быть культурной столицей Европы, то что же тогда останавливает Пермь?