Нелепо было преследовать профессоров за преподавание того, что им велели преподавать, признал Шишков, но строгая цензура не должна допускать, чтобы подобные «свободомыслители» развращали в будущем юные умы [Шишков 1870, 2: 141–146].

Шишков относился к Библейскому обществу с такой же неприязнью, как и Стурдза. Он считал, что это британская уловка, придуманная, чтобы уничтожить все церкви, кроме англиканской. Но он не соглашался со Стурдзой, что образование ведет к совершенствованию людей. Мораль безграмотных крестьян, по его мнению, выше морали аристократов, и попытки дать им образование будут иметь чудовищные последствия. Кроме того, Шишков, в отличие от Стурдзы, не одобрял перевод Библии со старославянского на современный русский язык [Шишков 1870,2:293–298][522].

Шишков и Стурдза представляли два абсолютно разных типа русских консерваторов. Стареющий адмирал твердо верил, что Французская революция была отклонением от нормы, которое можно исправить разумными репрессивными мерами. Когда ему говорили, что меняющиеся времена требуют изменения общественного устройства, он возражал: «…где правительство твердо и законы святы, там они управляют духом времени, а не дух времени – ими» [Шишков 1870, 2: 121]. Он хотел, чтобы общество одумалось и восстановило гармонию, существовавшую до 1789 года. Шишков утверждал также, что крестьянские волнения – явление последнего времени, и они не имеют корней в российском прошлом [Шишков 1870, 2: 153], – странное заявление для человека, который должен был помнить Пугачевский бунт. Если Шишков воплощал неколебимую (пусть наивную и анахроничную) уверенность в своей правоте, свойственную XVIII веку, то Стурдза представлял более сложное и беспокойное мировосприятие XIX столетия. Будучи на 27 лет моложе Шишкова, он считал, что прежний режим устарел и наступило время объединить средневековое христианство с прогрессивными социальными идеями Просвещения. Поэтому он выступал против крепостного права, верил в необходимость образования народных масс и участвовал в филантропической деятельности, которой руководило Библейское общество. Но в одном отношении он был солидарен с россиянами предыдущего века. Как уже было показано, Рунич, подобно многим другим, не мог примирить привитые образованием знания с верой в Бога и пришел к выводу, что вера и разум несовместимы. Стурдза, по-видимому, не переживал подобного кризиса (в отличие от своей сестры) и усматривал корень всех теологических заблуждений в невежественности. Религия была для него предметом осмысления; он считал, что истинная вера восторжествует, если население будет образованным. Как и Рунич, он с недоверием относился к светской философии, но свято верил в то, что русский народ нуждается в образовании.