Увольнение Голицына, хотя и менее драматическое, чем изгнание Сперанского за двенадцать лет до этого (за ним оставался один из малозначительных постов, и он сохранил доверие императора), было результатом аналогичной совместной деятельности оппортунистов (тогда представленных Балашовым, теперь Аракчеевым и Магницким) и защитников консервативных интересов (выразителей взглядов дворянства, таких как Ростопчин, и церковных иерархов во главе с Серафимом). В 1812 году Александр узнал о недовольстве общества из полуофициальной литературы, обличавшей Сперанского; теперь вестником этого недовольства выступил монах-аскет Фотий (Спасский), затеявший крестовый поход против «ложной» религии. Его непримиримые высказывания в салонах (где он предавал анафеме Голицына) и перед самим императором существенно подорвали положение министра[525]. Поскольку ни «двойное министерство», ни Библейское общество не представляли материальных интересов или культурных традиций какой-либо части общества, их политическое выживание, как и судьба ранних реформаторов вроде Сперанского, зависели от покровительства императора. В конце концов, как и после смещения Сперанского в 1812 году, освободившееся место занял Шишков, бывший воплощением социального, культурного и политического традиционализма, и это знаменовало конец экспериментаторства.

Весь следующий год ушел на отмену начинаний «двойного министерства». Вслед за Магницким были уволены Попов и Тургенев, а после смерти Александра и Аракчеев; Библейское общество функционировало под контролем митрополита Серафима, который намеревался распустить его. Православная церковь восстановила свою ведущую роль в обществе, государство перестало покровительствовать мистикам. С преждевременной смертью Александра I в ноябре 1825 года исчезла движущая сила мистических исканий[526]. Николай I, не имевший склонности к религиозным и политическим экспериментам, свойственной его брату, обладал более холодным и прагматичным умом и занялся укреплением самодержавия. Шишков разделял враждебность Николая к «духу времени», однако был не к месту в мире множившихся печатных изданий и университетов, где культурный национализм и без Шишкова был принят как нечто само собой разумеющееся, а развивающаяся критически настроенная интеллигенция создавала обстановку, в которой адмирал чувствовал себя чужаком.

Он старался воплотить в жизнь идеи, которые вынашивал еще до 1824 года, направленные против мистических учений и тайных обществ и имевшие целью восстановление ведущей роли православия и введение строгой цензуры (но не манипулирование общественным мнением – эта идея была слишком новой для него). С его участием был введен запрет печатать тексты молитв на современном русском языке и принят так называемый «чугунный» устав о цензуре 1826 года, настолько драконовский, что Глинка, также временно привлеченный к цензорской работе, выразил мнение, что «так можно и “Отче наш” перетолковать якобинским наречием» [Глинка 1895: 349]. Вера в непреложные истины определяла упрощенный подход Шишкова к усложняющимся реалиям современной жизни, но и взывала к его чувству справедливости, побуждавшему его вступиться (правда, без толку) за преследовавшихся вильненских профессоров и предлагать (тоже безрезультатно) при вынесении судебных приговоров декабристам такую оценку их действий, которая смягчила бы наказание[527].