Между предпринимателями существовала атмосфера доверия. В Москве сибирский предприниматель Иван Кулаев брал товаров в долг на сотни тысяч под честное слово с рассрочкой на год. И такое было обычным явлением (Кулаев И. Под счастливой звездой. Записки русского предпринимателя. 1875–1930. М.: Центрполиграф, 2006. С. 70).

Так по закону сердечной доверчивости и жила почти вся Россия.

«До октября 1917 года подданные России были защищены от произвола земскими учреждениями, гласностью и независимыми судами» (Волков О. Погружение во тьму. Из пережитого. М.: Советская Россия, 1992. С. 238).

По утверждению мемуаристов, прошедших тропами ГУЛАГа двадцатых сороковых годов, российское общество до революций 1917 года было в целом нравственно здоровым, чище морально, люди были более совестливы, менее жестоки, более милосердны, еще Бога боялись, греха. Большевики освободили их от этих «химер».

Оплотом православной нравственности было крестьянство, как подавляющее большинство населения России, деревенские священники и храмы. И чтобы уничтожить православную культуру, необходимо было уничтожить крестьянство, священников и храмы.

И в течение примерно двадцати лет эта задача была выполнена. Священников пересажали-перестреляли, храмы взорвали или превратили в подсобные помещения, а крестьянство, наиболее верующее, загнали в болота Сибири и Севера. Остальное крестьянство до смерти запугали храмов не стало, и ходить на богослужения стало некуда, втихаря молились дома. Всеобщая доверчивость была заменена всеобщим доносительством — люди перестали доверять друг другу. Так покончено было с православием внешне.

Поводом для расправы со священниками стал жесточайший голод 1921-22 годов, вызванный политикой «военного коммунизма», а в действительности элементарным неумением управлять, стремлением одними насильственными мерами, «кавалерийской атакой» разрешить все проблемы. Но «кавалерийская атака» затянулась на три года и разразился голод. С редким цинизмом и садизмом «самый человечный человек» направляет письмо Молотову для распространения среди членов Политбюро (март 1922 года): «Мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления.

Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства нам по этому поводу удастся расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каким сопротивлении они не смели и думать.