Когда испанская монархия Альфонсо XIII пала в 1931 г., она казалась безнадежным докучным прошлым. Будущее представлялось молодым людям и их чуть более взрослым вождям в виде правления массовой революционной партии, левой или националистической, которое охватит все стороны жизни, отряхнет страну от застойного праха, вытащит попрятавшегося по углам обывателя навстречу свету, равенству и прогрессу.

Прошло всего 20 лет, и фаланга, массовая революционная партия, превратившаяся в единственную партию власти, выглядела чем-то невыносимо старомодным со своим пыльным реквизитом в виде орлов, стрел, факелов, вскинутых рук, уличных шествий, а традиционная парламентская монархия стала вполне привлекательным образом будущего. Будущее в виде мобилизованной на борьбу за место в мире страны состарилось быстрее своих изобретателей.

Тип режима, который в 1930-е гг. ассоциировался с модными социальными экспериментами, уже в 1950-е безнадежно протух, а к 1970-м смотрелся отчаянным анахронизмом — как и португальское «Новое государство» с его обширной империей во всех частях света. В Испании, Португалии и Греции все меньше оставалось тех, кто хотел противопоставлять свою страну остальным.

Франко, несмотря на нормализацию испанской повседневности, воспринимался на европейском континенте как ушедший от своевременного возмездия глава диктатуры фашистского типа. Начало холодной войны помогло Франко остаться у власти, и все же тень этой принадлежности к миру свергнутых злодеев преследовала его в последние четверть века его довольно мирного правления. А Салазара прикончила еще и его безнадежная борьба за удержание империи.

Чтобы сохранить власть в настоящем, Франко вводил новшества, которые работали на демонтаж режима в будущем. Экономические реформы укрепили режим, но трансформация экономики по образцу демократических стран Запада увеличила число граждан, для которых естественным завершением этого процесса стала бы трансформация политики в том же направлении. Мода, образ жизни, культура влекли испанцев в сторону более раскрепощенной Европы. Обычный конфликт отцов и детей здесь, как и в СССР, приобрел политическое измерение. Молодежи не было жаль государства, которое построили их отцы. Если в армии неудобно было быть коммунистом, в университете немыслимо стало оставаться франкистом.

Либерализация экономики привела к либерализации профсоюзной жизни. Появились коллективные трудовые договоры. Собственники и управляющие частных и государственных, национальных и иностранных компаний были заинтересованы в том, чтобы эти договоры соблюдались, поэтому вели переговоры с реальными представителями работников, а не с потерявшими влияние вертикальными профсоюзами. Так режим де-факто смирился с существованием независимых профсоюзов.