Огромный спрос Заукеля на людей, который в основном пал на Украину как житницу продовольствия, поставил его в конфликт с «аграрными лидерами» экономического штаба «Восток», занятыми обеспечением огромных поставок зерна, которые Гитлер не переставал требовать. Поэтому в то время как в целом история германского правления на оккупированных советских территориях — это история конфликта между ярыми сторонниками Гитлера и либеральными группами ост-политиков, то история «восточных рабочих» Заукеля — это история конфликта между самими сторонниками Гитлера.

Нелегко выбрать курс между существующими черной и белой версиями одной и той же истории. Для советских и польских рабочих трудовая повинность и депортация в рейх означали некую форму рабства с концентрационными лагерями, маячившими на горизонте. Эти обстоятельства облегчались лишь тем, что условия жизни и труда в Германии были иногда не хуже, чем в их собственных разрушенных домах. И все же германскому гражданскому населению эта форма труда казалась некоей привилегией. Немцам советовали верить, что они оказывают благодеяние бедным варварам, предоставляя им немецкий рацион и одежду и обучая их немецкому образу жизни. Нацистская позиция была схожа с той, что занимали ранние викторианские правящие классы по отношению к вопросам облегчения бремени бедности, длинного рабочего дня, к умытым лицам и нудной, неудовлетворительной пище, которые рассматривались как целебные блага сами по себе. Некоторые из докладов об условиях жизни остарбайтеров и попытки улучшить их читаются как какой-нибудь социологический роман Чарлза Рида или Чарлза Кингсли.

Так что же стояло за этим невероятным анахронизмом? На Нюрнбергском процессе Геринг, Шпеер и Заукель, которые по справедливости несли основное бремя обвинений в организации рабского труда, оправдывались, что были вынуждены пойти на это по необходимости. Требования тотальной войны были неистощимы. Даже миллионов иностранных рабочих в Германии никогда не было достаточно. Перед вторжением в Советский Союз их уже было три с половиной миллиона, и два миллиона из них были гражданскими лицами. Как только пришло осознание, что кампания против Советского Союза — вовсе не блицкриг, что она поглотит больше человеческих жизней и материальных ценностей, чем какая-либо другая война в истории мира, трудовая повинность советского населения стала, как утверждали немцы, неизбежной. Тем не менее это уверение в неизбежности было сверхупрощением. В той пропорции, с какой немецкая оккупация снижала уровень жизни, находилось немалое количество жителей оккупированных стран, готовых согласиться на работу в Германии. Так, например, работа в Германии была более привлекательной для французов и итальянцев, чем для датчан или бельгийцев. Для русских такая занятость действительно могла бы быть весьма привлекательной. При огромном количестве насильно угнанных рабочих из Советского Союза многих из них можно было получить и добровольно. И ценность добровольного труда была бы выше просто потому, что он добровольный. Ведь это же факт, что германская военная экономика, находившаяся в зависимости от трудовой повинности, давала более низкую производительность на одного работника, чем военная экономика Британии. Несмотря на трудовую повинность, британский рабочий существенно увеличил свой заработок в условиях войны. Хотя в теории существовали ограничения на переговоры о заработной плате, а также на право на забастовки, они так и не были применены. Какими бы вредными ни оказались послевоенные последствия в форме денежной инфляции, такая политика в военное время себя оправдала. По сравнению с Германией от каждого работника в отдельности было получено больше.