Дело в том, что германская политика в отношении советской трудовой силы диктовалась не неизбежностью трудовой повинности, а тремя фатальными заблуждениями. Первое — страх распространения марксистской пропаганды. В 1941 г. он привел к разбазариванию 2800 тыс. советских жизней в удушавших голодом шталагах и дулагах за линией фронта в то время, когда для очень большой части военнопленных имелись и лагеря, и продовольствие в Германии и Польше. (В 1941 г. пропало без вести и попало в плен 2335,5 тыс. советских военнослужащих. Кроме того, пропало без вести 500 тыс. человек пополнения, не зачисленных в списки войск. Из этого общего числа 2835 тыс. примерно 500 тыс. можно считать погибшими. Следовательно, в плен в 1941 г. попало около 2,3–2,4 млн. 2,8 млн образовалось потому, что немцы хватали всех «подозрительных лиц», записывая их потом в военнопленные. — Ред.) Потом он привел к заключению и изоляции восточных рабочих в охраняемых лагерях и бараках или к суровому домашнему аресту на фермах даже тогда, когда эти люди добровольно приезжали на работу в Германию. Это была бессмысленная озабоченность. Учитывая то, что восточные рабочие могли зарабатывать больше, чем дома, и возможность попробовать западноевропейскую жизнь на свободе, очень немногие из восточных рабочих остались бы поборниками идей Карла Маркса. Даже если бы некоторые квалифицированные работники, мужчины и женщины и сохранили бы верность основоположнику научного коммунизма, то они вряд ли смогли бы нанести больше вреда, чем орды добровольных агентов коммунизма в гитлеровской Европе, которые описывались общим названием «Красная капелла». С другой стороны, возвращение в Советский Союз в 1945 г. миллионов советских подданных, если бы с ними обращались лучше, чем когда-либо до этого, могло бы удивительным образом изменить послевоенную историю Европы.

Второе фатальное заблуждение состояло в применении теории «недочеловека» по отношению к восточным рабочим. Убеждение, что славяне — низкоразвитые человеческие существа, которые откликаются только на крик, тычки и побои, похоже, получило очень широкое распространение среди мелкой нацистской рыбешки, которая действовала в роли надзирателей, хотя даже большинство немецких фермеров, которых по природе называли практичными и расчетливыми людьми, оказались под влиянием этого безумия. Многочисленные уцелевшие директивы из партийных канцелярий написаны совершенно неубедительным языком. И все-таки у немцев, как жителей Европы, было меньше всего оснований для того, чтобы согласиться с этим языком. Ведь в то время должно было быть два или три миллиона немцев и австрийцев, воевавших на Русском фронте в 1914–1918 гг., которые видели, что русские солдаты во многом такие же, как и они сами. (Из более 25 млн солдат и офицеров Германии и ее союзников (Австро-Венгрии, Турции и Болгарии) через Русский фронт прошло более половины. На Западе предпочитают замалчивать, что Русский фронт, державшийся до марта 1918 г., это 2 тыс. км (до 1916 г., вступления Румынии в войну, несколько меньше), а также 1100 км Кавказского фронта. Западный же фронт Первой мировой войны — это 630 км от Ла-Манша до Швейцарии. Были также второстепенные Итальянский и Сербский, позже Салоникский, фронты. — Ред.) Сотни тысяч немцев побывали в плену, пробираясь домой после революции (в русском плену оказалось 2,9 млн австро-венгерских, германских и турецких солдат из общего числа пленных Тройственного союза в 3,36 млн. — Ред.). Эти мужчины средних лет и уже пожилые познакомились с русской жизнью куда менее поверхностно, чем те, кто приезжал в Советскую Россию в межвоенные годы. У них был реальный контакт с русскими и их мировоззрением, которого страшно недоставало западным союзникам. Огромное число этих ветеранов работали в оккупированной России или отвечали за восточных рабочих в Германии. И все-таки их влияние на политику было пренебрежимо мало. Менталитет «недочеловека», распространявшийся политическими боссами мелких городков и их подхалимами, оказался для них слишком прочен.