Мы привели лишь небольшую выдержку из текста Урусова, в котором говорится о несбалансированности и ущербности русского законодательства в отношении лиц еврейской национальности. Понятно, что подобная позиция в сложных внутриполитических условиях России, привыкшей больше к карательным мерам наведения порядка, вряд ли могла понравиться властям (см. далее, как Урусов это демонстрирует на примере общения с министром Плеве).

Вряд ли последнему могли понравиться факты, приводимые автором, критиковавшим законодательство, которое сам министр проводил в жизнь (в частности, майские правила 1882 г.): «В начале XIX века “особый комитет”, ограждая население от евреев, потребовал выселения их из деревень, а через 5 лет другой комитет пришел к убеждению, что евреи в сельской местности не только не вредны, но полезны, и решительно высказался за оставление евреев на местах. Однако в 20-х годах евреев выселили из деревень четырех губерний и хотя в 30-х годах выселение прекратили, но в 40-х оно было возобновлено по соображениям “военного” характера. Затем евреев, живших в сельских местностях, перестали тревожить, пока не были изданы правила 1882 года, запрещавшие евреям селиться вне городов и местечек. Тогдашний министр внутренних дел, известный по данному ему прозвищу “Mentir-pacha”, мотивировал новое запрещение желанием правительства оградить евреев от христиан»⁴⁴³.

О непростой ситуации, сложившейся «на местах», в том числе в бессарабском правлении, свидетельствует приводимое ниже наблюдение, которое мог осуществить только человек, знавший всю подноготную проблемы: «В то же время, под высшим руководством губернских правлений, велась против живших в сельских местностях евреев оживленная партизанская война. Рассыпанным по губернии полицейским чинам была указана цель кампании: обращение возможно большего числа прежних жителей сел в новых поселенцев и затем выдворение их к месту приписки на основании майских правил. Что же касается средств, пускаемых в ход для достижения намеченной цели, то самые остроумные из них имели место именно в Бессарабии, а потому я буду пользоваться здесь исключительно примерами из практики бессарабского губернского правления уструговского времени⁴⁴⁴.

В семью евреев, издавна живших в сельской местности, возвращался отбывший срок военной службы солдат. Он признавался поселившимся вновь и выдворялся на место приписки, в город или местечко, из того села, где он родился, где провел детство и юность и где безвыездно продолжали жить его родители. Второй брат, найдя себе невесту в еврейской семье соседнего села, оставался некоторое время после свадьбы у тестя. Он считался ввиду этого потерявшим право возвратиться к себе домой и, так как, вместе с тем, он не приобретал права жить в селе у новых родственников, то его с молодой женой выселяли в город. Затем доходила очередь и до отца семейства. Если он, по торговым делам, уезжал из сельской местности и отсутствие его было замечено, а пребывание в городе показано в полицейских сведениях о прибывших, то возврата в село дли него не было: он мог взять свой скарб, но обязан был вслед затем переехать в то городское поселение, к которому он был приписан», отмечал Урусов в своих «Записках» (С. 240–241).