Говоря о еврейских местечках, автор обратил внимание на еще одну региональную особенность в занятиях евреев. Например, описывая занятия евреев Могилева-Подольского, он отметил, что «в улицах или, скорее, кривых переулках, прилегающих к горе, несколько еврейских семейств занимается свиванием желтых бумажных фитилей, употребляемых на дорожные огнива <…>. Ремесленники перепутывают переулок своими нитями, без церемонии загораживая дорогу, причем беспрерывно перебегают с места на место, сердятся, бранятся и выругают, пожалуй, и вас, если вы неосторожно зацепите хитросплетенную основу <…>. Могилевские купцы, разъезжающие по ярмаркам как местным, изобилующим в западных губерниях, так и отдаленным, везут громадное количество фитилей, продавая их за иностранные»⁴³².

Интересно впечатление автора о преображении еврейского местечка в праздничный субботний день: «Во всех домах горит усиленное освещение, и толпы евреев и евреек расхаживают по городу с неумолкаемым говором, который, особенно издали, походит на гудение пчел в огромном улье. Все они в это время разодеты в лучшие праздничные костюмы и каждый даже своему лицу старается придать праздничное выражение». При этом автор заметил, что даже в праздник не обходится без обсуждения деловых вопросов: «.. Прислушиваясь к речам, вы поминутно услышите слова “кербель” (рубль), “копекес” (копейка), без которых не обходится ни одна еврейская беседа»⁴³³.

Не хотелось бы повторяться, но при чтении книги Афанасьева-Чужбинского порой складывается мнение об определенной поверхностности суждений автора. Во многом это объясняется спецификой подачи материала. Он транслирует увиденное, стараясь соблюсти максимальную точность, но отсутствие системности подачи материала создает впечатление очерковости и некоторой эмоциональности, чего, собственно, современная наука старается избегать (хотя в стремлении к этому не все проходит, как ожидалось).

* * *

Анализ творчества А.С. Афанасьева-Чужбинского позволяет увидеть человека очень разным, именно таким, каким было и противоречивое пореформенное время, когда он путешествовал по Днестру. Особенно остро эта полярность времени отражалась на либеральной интеллигенции, к которой можно отнести писателя⁴³⁴.

Как известно, он попытался дать описание населения, проживавшего по Днестру. Это и молдаване, и русины (он их еще именует «руснаками»), и т. д. Но в описании евреев колебания автора видны наиболее четко.

С одной стороны, Афанасьев-Чужбинский предстает перед читателем в качестве просвещенного друга еврейства, ищущего пути, как облегчить этому народу жизнь, в частности видевшего «единственный способ к сближению племен и к гуманизированию массы евреев <…> в дозволении последним селиться по всей империи»⁴³⁵. Автор отмечает, что «племя это обладает в высшей степени торговыми способностями и умеет пользоваться малейшим случаем наживать копейку <…>. Предположив присутствие еврея вредным, не будет ли справедливее разделить этот вред поровну на все области империи, и тогда со временем он уменьшится сам по себе, а между тем с дозволением евреям селиться где угодно, много пролетариев вышло бы охотно на новые места, разнеся с собою дух предприимчивости и промышленности, и мало-помалу, теряясь в большинстве новых элементов, усваивали бы и другие начала, забывая многие недостатки, свойственные, конечно, и прочим племенам, но приписываемые обыкновенно еврейскому»⁴³⁶. Продолжая мысль, автор поделился своими наблюдениями: «Евреи – отличные конкуренты, и там, где они появляются, товары тотчас же делаются дешевы в силу того простого правила, что малый процент, при более частом обороте капитала дает значительную выгоду, нежели огромные проценты, если капитал лежит мертвым и ожидает больших барышей»⁴³⁷.