Есть два вида свободы. Одна свобода – преимущественно поведенческая, другая – преимущественно ценностная. Мой ценностный мир не вступал в серьезные противоречия с теми ценностями, которые проповедовались в то время и считались нормой. (См. Ценность.) Я не был антисоветски настроен, у меня сложилось материалистическое мировоззрение, меня не интересовали ни религии, ни церкви, я не хотел иметь свой магазин и вообще становиться богатым. В мире моих ценностей не было ни «преклонения перед заграницей», ни особой тяги к модной одежде и материальному богатству в целом. Материально скромная, но насыщенная интеллектуально жизнь была для меня нормой. Разумеется, чего-то всегда хотелось: и  пресловутых джинсов, и пластинок «Битлз» и  путешествий,  – но эти желания не руководили мной, не становились смыслами жизни. А у некоторых моих сверстников становились. И их охватывало ощущение «несвободы». Теперь многие из них, проживая в эмиграции, со сладострастным мазохизмом угощают друг друга воспоминаниями об ужасах советского общества тотального дефицита. Я же предаюсь неизменно радостным, позитивным воспоминаниям, хотя не позабыл и о дефиците и об ограничениях.

О поведенческой несвободе мне тоже легко вспомнить и согласиться с тем, что она была. То требовали (в школе и в университете на военной кафедре) остричь длинные волосы, то к одежде придирались… Но это – мелочи. У других был совершенно иной уровень противостояния с государством: евреи требовали свободы эмиграции, националисты – независимости, поэты, писатели, художники – отсутствия цензуры, права на опубликование и проведение выставок и т.  д. Кого-то тяготила «пятая графа», кого-то мучила практическая невозможность зарубежных поездок, владения валютой, не нравились вступление в партию ради карьеры или необходимость сокрытия своей религиозности… Много всего можно вспомнить, в том числе и весьма существенного, неоправданно жесткого и несправедливого. Но я вспоминаю не об эпохе в целом, а о самом себе: в  этом сложном мире я оставался, в сущности, аполитичным инвариантом текущих событий. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что многие из тех ограничений направили мою жизнь именно в то русло, в котором она протекала: не будь их, я бы прожил жизнь иную. Уж не знаю, лучше или хуже, но – иную. Однако при этом я не особо ощущал все со мной происходившее как следствие ограничений и несвобод. Важно не то, был ли я прав в своих ощущениях и оценках; важны сами ощущения. А они были в основном вполне оптимистичные. Я всегда видел множество возможностей: не получается одно – у меня есть другое! И, оказываясь на другой колее жизни, я не страдал из-за того, что «так получилось». Я снова жил полнокровной жизнью и снова видел множество возможностей и перспектив…