Дело в том, что в качестве субъектов социального развития в рыночном обществе выступают не люди, а хозяйства, внутри которых развивается деятельность. Рынок отбирает продукцию не отдельных людей, а хозяйств (хотя бы эти хозяйства и велись одним человеком). Выживают или не выживают в рыночной экономике не люди как таковые, а хозяйства. Поэтому справедливость общины по отношению к людям превращалась в тормоз по отношению к тем хозяйствам в ней, которые имели тенденцию к превращению в хозяйства рыночного типа.

Община более или менее отвечала требованиям времени, пока рыночные отношения были слабо развиты и крестьянское хозяйство в основе оставалось натуральным. Но уже и тогда ее крупным недостатком было то, что она тормозила развитие рационального индивидуального хозяйства (то есть ведущегося с экономией всех ресурсов, в первую очередь, рабочего времени). Нерациональным оно было и в более широком смысле. Ибо сама деятельность по ведению хозяйства была не вполне рациональной с точки зрения субъекта деятельности: она не была субъективно рациональной.

Деятельность субъективно рациональна тогда, когда она имеет личный смысл для деятеля, что возможно, если деятель сам свободно определил ее цели и выбрал средства их достижения (технологию). Он может ошибаться в выборе средств и даже целей деятельности, поэтому при взгляде со стороны она может казаться (и даже объективно быть) нерациональной. Но в этом должен убедиться сам деятель на основе личного опыта. Иначе невозможен прогресс деятельности. Однако в ведении общины находилась не только земля, но и технология полевых работ. Отдельный крестьянин не мог свободно распоряжаться своим временем на протяжении года. Значительные объемы работ он должен был проводить не по своей воле и охоте (и чувству необходимости), а на основании решений мира, по приговору стариков – хранителей коллективной мудрости. Он не был свободен в своих решениях по хозяйству, а, значит, он не мог вести его вполне рационально в субъективном смысле.

Ограничение хозяйственной инициативы характерно и для германской средневековой марки, где была «исключена возможность того, чтобы отдельный человек предпринял нечто отличное от всей общины, – его действия принудительно определяются ею» [Вебер. 1923, с.21]. Но в германской марке земля издавна была разделена на отдельные участки – «гуфы», принадлежащие отдельным дворам [Вебер. 1923, с.19–20]. В ней в отличие от русского мира отсутствовали постоянные переделы земли. Поэтому немецкий крестьянин мог повышать культуру земледелия внутри участка, повышая плодородие земли. Периодические же переделы земли в русской общине были едва ли не главной причиной низкой сельскохозяйственной культуры, небрежного отношения к земле, о которой нет желания заботиться, поскольку она через несколько лет перейдет к другому хозяину [В.В. 1882, с.77; Кауфман. 1915, с.124].