«Диктатура Наполеона была «политическая», а не «военная», — отвечал Деникину ген. Головин, — Под первым определением нужно понимать диктатуру, имеющую целью установление определенного политического и социального порядка; под термином же «диктатура военная» нужно понимать такую диктатуру, которая уклоняется от проведения политических и социальных реформ, а имеет своим лозунгом «все для армии»[2322]. «Сравнивая диктатуры Наполеона и Деникина, историк не может не прийти к выводу, противоположному мнению Деникина, — приходил к выводу Головин, — А именно: диктатура Наполеона была «национальной», диктатура же Деникина была «узковоенной»[2323].

В Сибири, взгляды адм. Колчака передавала его реакция на американские требования определения демократических целей войны: «Америка ведет войну только с чисто своей национальной психологической точки зрения — рекламы…, — отвечал на них Колчак, — Американская war for democracy — Вы не можете представить себе, что за абсурд и глупость лежит в этом определении цели и смысла войны»[2324]. Колчак определял свои идеи следующим образом: «Население ждет от власти ответа…, — Вопрос должен быть решен одним способом — оружием и истреблением большевиков. Эта задача и эта цель определяют характер власти, которая стоит во главе освобожденной России — власти единоличной и военной»[2325].

Провозглашая диктатуру, Колчак не ставил перед собой каких-либо определенных политических целей. Этот факт подтверждал допрашивавший Колчака К. Попов, который приходил к выводу, что это была «политически безличная фигура»[2326]. К подобным выводам приходил и известный американский политолог Дж. Спарго: «Я сомневаюсь, что у него вообще есть какие-либо политические взгляды. Колчак никогда не был и не является политиком в прямом смысле этого слова»[2327]. Действительно цели Колчака ничем не отличались от целей диктатур установленных ген. Деникиным и ген. Миллером: все «белые» диктатуры на Севере, на Юге и в Сибири, используя определение Головина, являлись диктатурами «узковоенными».

Этот факт признавал и сам Деникин, и вместе с тем он признавал свое полное бессилие изменить что-нибудь: «даже военная диктатура, для того, чтобы быть сильной и устойчивой, нуждается в поддержке могущественного класса, притом активного, способного за себя постоять, бороться, — писал он, — Наша же средняя линия вызвала опасение одних классов, недоверие других и создала пустоту в смысле социальной опоры вокруг»[2328].