Узкоклассовый характер Белых диктатур[2336] привел к тому, что не только левые, но и «все социалисты-революционеры центра (черновцы) перешли в лагерь большевиков», отмечал ближайший сподвижник Колчака Гинс, за ними потянулись и другие социалисты — меньшевики и интернационалисты. «Стал создаваться единый социалистический фронт»[2337]. К концу 1919 г. колчаковское «правительство, — по словам Гинса, — оказывалось почти совершенно изолированным. Никакая партия, никакая общественная организация за ним не стояла, враги же были кругом, недовольные — всюду»[2338]. «Нужно представить себе, что пережили и перечувствовали мы, оставшиеся в Уфе, за последние два месяца, чтобы понять охватившее нас в это торжественное утро настроение…, после стольких мучительных дней, проведенных в чужой и враждебной, смертельно враждебной колчаковщине, мы, — вспоминал один из эсеров И. Святицкий, — как-то забыли о том, что разъединяло нас с большевиками, и красные звезды на белых папахах солдат Советской России показались нам родными, своими звездами. Как-то вдруг, совершенно объективно, со стороны, мы почувствовали в пришедшей армии революционную и социалистическую армию…»[2339]. На Юге России ситуация развивалась подобным образом: в результате установления праволиберальной диктатуры, «начавшаяся на Кубани… кампания против южной власти приняла размеры угрожающие…, — вспоминал Деникин, — в программу кубанской «революционной демократии» в соответствии с практикой российских социалистов входила «энергичная борьба со стремлением слуг царского режима, помещиков и капиталистов установить диктаторскую власть в освобожденных от большевиков местностях России, ибо эта власть есть первый твердый и верный шаг к установлению самодержавно-полицейского строя»[2340].

Узкоклассовый характер Белых диктатур[2336] привел к тому, что не только левые, но и «все социалисты-революционеры центра (черновцы) перешли в лагерь большевиков», отмечал ближайший сподвижник Колчака Гинс, за ними потянулись и другие социалисты — меньшевики и интернационалисты. «Стал создаваться единый социалистический фронт»[2337]. К концу 1919 г. колчаковское «правительство, — по словам Гинса, — оказывалось почти совершенно изолированным. Никакая партия, никакая общественная организация за ним не стояла, враги же были кругом, недовольные — всюду»[2338].

«Нужно представить себе, что пережили и перечувствовали мы, оставшиеся в Уфе, за последние два месяца, чтобы понять охватившее нас в это торжественное утро настроение…, после стольких мучительных дней, проведенных в чужой и враждебной, смертельно враждебной колчаковщине, мы, — вспоминал один из эсеров И. Святицкий, — как-то забыли о том, что разъединяло нас с большевиками, и красные звезды на белых папахах солдат Советской России показались нам родными, своими звездами. Как-то вдруг, совершенно объективно, со стороны, мы почувствовали в пришедшей армии революционную и социалистическую армию…»[2339].