Существовала и другая проблема, на которую обращал внимание госсекретарь США Лансинг: «Британское правительство настойчиво утверждает, что союзным державам в собственных интересах следует попросить Японию оккупировать Транссибирскую железную дорогу. С политической точки зрения я назвал бы это опасным; немцы могут воспользоваться этим для консолидации российского общественного мнения против союзников»[2783]. На эту опасность указывал и Бахметьев. По его мнению, интервенция «бросит русских в объятия германцев… Относительно этого у нас не было разногласий», — отмечал Хауз[2784]. Аналогичных взглядов придерживался и Черчилль: «если бы Япония выступила против России, то большевики, при поддержке русского народа, могли бы заключить прямой союз с Германией против союзников»[2785].

Бальфурам, клемансо, лансингам и черчиллям нужна была реальная третья сила, которая выступила бы альтернативой японцам и не компрометировала бы «союзников» в открытой интервенции против России, и такая сила скоро нашлась…

* * * * *

Представители США в регионе информировали Вашингтон об усилении немецкого влияния на Дальнем Востоке в результате формирования австро-немецкими военнопленными воинских частей и вследствие того, что сибирские большевики являются немецкими агентами[2786]. Это угрожало созданием некоего Сибирского фронта мировой войны и ставило под угрозу находившийся в России чехословацкий корпус…

Во время Первой мировой войны более 50 тыс. чехословацких солдат и офицеров оказалось в русском плену. Из них были сформированы самостоятельные чехословацкие части для использования на германо-австрийском фронте. После подписания Брестского мира 15 февраля, российское отделение Чехословацкого национального совета (ОЧНС) приняло решение передававшее корпус под юрисдикцию Франции,[2787] и потребовало от Советского правительства свободного пропуска к морским портам для эвакуации корпуса в Европу.

Советское правительство согласилось в середине марта и дало указание всем военным и железнодорожным органам «всемерно ускорять его движение»[2788]. Поскольку продвижение корпуса к портам осуществлялось через глубоко тыловые, практически безоружные районы России[2789], соглашение об эвакуации (подписанное 26 марта) предусматривало, что: «Чехословаки продвигаются не как боевая единица, а как группа свободных граждан, везущих с собой… для защиты от покушений со стороны контрреволюционеров (на 1000 человек 100 винтовок и 1 пулемет)»[2790].

Приказ о разоружении, по словам члена Чехословацкого национального совета Ф. Штейдлера, вызвал крайнее возмущение в чешских эшелонах. В то же время лидер чехословаков Т. Масарик, в своих воспоминаниях (равно и в сообщении американскому посланнику), считал разоружение вполне естественным процессом[2791]. Аналогичное мнение отстаивал и французский комиссар при ОЧНС, писавший в «Чехословацком Дневнике» (официозная газета при армии): «Оружие, которое вы имеете, было вам дано Россией, когда вы вступили в ряды ее армии. Эта армия теперь мобилизована. При самых выгодных условиях вы бы сдавали оружие во Владивостоке, но не забывайте, что Франция вооружит вас с головы до ног, как только вы придете на французскую территорию»[2792]. Большевицкий главковерх Муравьев обеспечил чехам «вооруженный нейтралитет» и отъезд из России во Францию. «Таким образом, — заключает Масарик, — большевицкая революция нам не повредила»[2793].