Чехословакия, согласно многочисленным исследованиям, сформировала свой золотой запас благодаря награбленному русскому золоту и невозвращенному серебру[3451]. По данным колчаковского министра финансов В. Новицкого, чехами было вывезено на родину до 48 т. золота[3452]. Чешский Легио-банк, подтверждала газета «Известия» в 1924 г., был основан на золото и драгоценности, вывезенные чехами из Сибири[3453].

Для русских же эшелонов «вставала угроза смерти от холода и голода. Завывала свирепая сибирская пурга, усиливая и без того крепкий мороз. На маленьких разъездах и на перегонах между станциями стояли десятки эшелонов с ранеными и больными, с женщинами, детьми и стариками. И не могли их двинуть вперед, не было даже возможности подать им хотя бы продовольствие и топливо. Положение становилось поистине трагическим: тысячи страдальцев русских, обреченных на смерть»[3454]. Один из свидетелей той трагедии писал позже в эмигрантском журнале «Воля России»: «Тридцать тысяч трупов беженцев, замерзших и умерших от эпидемии при эвакуации только между Омском и Тайгой и сложенных в штабеля у Новониколаевска, — достойный памятник их «славных» дел»[3455].

Поляки не отставали от своих чехословацких партнеров. Начальник польской дивизии «реквизировал 60 поездов, каждый с необходимым количеством паровозов», что, по свидетельству официального польского историка Багинского, «при общем расстройстве Сибирской дороги и отсутствии железнодорожного персонала стоило сверхчеловеческих усилий»[3456]. Забыл автор лишь сказать, отмечает Голуб, что «сверхчеловеческие усилия» были направлены на реквизицию паровозов и вагонов у русских войск. И что эти 60 эшелонов были доверху загружены награбленным алтайским добром. Эту непомерную страсть поляков к чужому добру с беспокойством отмечал и их высший начальник ген. Жанен, боясь, что, увлеченные реквизициями они не успеют вовремя выйти на Сибирскую магистраль[3457]. Поляки успели выйти на магистраль и в ожидании «зеленого света» занялись продолжением грабежа. Так, 17 декабря на ст. Тайга «начался грабеж при деятельном участии польских эшелонов». Когда железнодорожные служащие потребовали от командира польского полка прекратить «опустошение», тот ответил: «Это не опустошение, а раздел даров»[3458].

Однако воспользоваться награбленным поляки не успели, поскольку командующий чехословацкими войсками отдал приказ не пропускать польские войска на Восток, до тех пор пока не уйдет последний чехословацкий эшелон[3459]. И тут в поляках, как и ранее в чехословаках, неожиданно воспылали самые «благородные» чувства: «довожу до сведения… всего мира, — писал польский капитан Сыровому, — о том позорном предательстве, которое несмываемым пятном ляжет на Вашу совесть… Вы, палач славян, собственными руками похоронивший в снегах и тюрьмах Сибири возрождающуюся русско-славянскую армию с многострадальным, русским офицерством, пятую польскую дивизию и полк сербов……»[3460].