«Предательство тыла» в колчаковской армии носило тот же характер, что и на Юге, Севере и Северо-Западе «белой» России: повсюду «вместо честности, примерного исполнения долга, заботы о нуждах и приверженности закону, — отмечал Будберг, — солдаты видят физическую и нравственную грязь, лень, халатность, недобросовестность, разгул, а очень часто казнокрадства и хищения»[3496]. «Солдат вообще был заброшен, оборван и голоден. Исчерпав все средства добыть необходимую одежду, командир корпуса ген. Сукин вывел почетный караул для встречи Верховного правителя адмирала Колчака без штанов, то есть в том виде, в каком ходили все солдаты его корпуса. Генерала отрешили за это от командования, но положение вещей осталось неизменным…»[3497].
Фронту, Будберг противопоставлял, «омские улицы, кишащие праздной, веселящейся толпой; (по которым) бродит масса офицеров, масса здоровеннейшей молодежи, укрывающейся от фронта по разным министерствам, управлениям и учреждениям… целые толпы таких жеребцов примазались к разным разведкам и осведомлениям. С этим гнусным явлением надо бороться совершенно исключительными мерами, но на это мы, к сожалению, не способны»[3498].
«При эвакуации из Уфы раненых бросили, а штабы уходили, увозя обстановку, мебель ковры, причем некоторые лица торговали вагонами и продавали их за большие деньги богатым уфимским купцам…, за последнее время грабеж населения вошел в обычай, и вызывает глухую ненависть самых спокойных кругов населения… Прибывшие с фронта офицеры трясутся от негодования, — отмечал в своем дневнике Будберг, — рассказывая, как производилась эта эвакуация. Надо еще удивляться прочности нашей дисциплины, которая позволила офицерам и солдатам спокойно смотреть на эти мерзости и не разорвать в клочья тех, кто это делал или допускал делать»[3499].
Но терпение не безгранично, и «истребление офицерства стало обычным финалом импровизированных и форсированных, под сгущенным давлением производимых формирований, — отмечал Будберг, — вся ответственность за насильственный призыв на постыдную военную службу, за лишения, за муштру и личные ограничения, за опасности и недостатки снабжения, одним словом, вся концентрированная ненависть солдатчины обращается на начальство и на офицеров; пропаганда и агитация это усугубляют, и при первой возможности безнаказанного выявления все это бурно вспыхивает»[3500].
От колчаковской армии «даже союзники, кроме японцев…, как-то отошли, — замечал Будберг, — чехи определенно настроены против нас настолько, что ничто не гарантирует возможности их активной помощи эсеровскому перевороту…»[3501], «мы становимся для них (чехов) все более и более ненавистными, ибо из-за нас их держат здесь…», отношение чехов к нам «холодно — вежливое и брезгливо-высокомерное»[3502].