Большую известность получил случай с Ликинской мануфактурой (Орехово-Зуево), принадлежавшей государственному контролеру Временного правительства и одновременно председателю Московского военно-промышленного комитета Смирнову. Мануфактура на 78 % работавшая на оборону была закрыта владельцем, выбросив ««на голод 4000 рабочих да солдаток 500, сюда нужно прибавить еще 3000 ни в чем не повинных детей». «Явление общее», с которым был бессилен бороться министр труда, для ликинских делегатов, — отмечал С. Мельгунов, — приобретало конкретные очертания, при которых лозунг «хлеба» становился доминирующим»[1321].

«Голодающие нередко деревня, потребляющая хлебные суррогаты, громящая продовольственные склады, и рост безработицы свидетельствуют о том бунтарском настроении, которое создалось в массах и которым, — по словам С. Мельгунова, — должны были воспользоваться социальные прожектеры»[1322]. Но что делать, если с голодом, с растущей дороговизной и безработицей не могли справиться просвещенные либеральные и правые «реалисты»?

«В феврале-марте 1917 г. шутили, что старая власть сломала голову о хвосты…, если учесть, что к октябрю положение москвичей еще больше ухудшилось, — отмечают исследователи московского быта, — то нет ничего удивительного в изменении их настроений в пользу большевиков»[1323]. Ситуацию в стране наглядно передавал в своем сообщении в Госдеп 7 октября глава американской военной миссии в России ген. У. Джадсон: «Постепенный развал власти правительства во всех направлениях. Анархия близится с каждым днем; повсюду забастовки и угрозы забастовок…»[1324].

«Цены на все подымаются, — записывал свои впечатления в июле 1917 г. просвещенный московский обыватель, — а нравы падают. Дисциплины никакой нет. Мало-мальски ответственное дело…, а дрожишь беспрестанно. Все идет не так, как нужно, нервирует тебя целый день всякое зрелище, всякий разговор, каждая бумажка, а особенности, заглядывание в неясности любого завтрашнего дня…»[1325].

«Цены на все подымаются, — записывал свои впечатления в июле 1917 г. просвещенный московский обыватель, — а нравы падают. Дисциплины никакой нет. Мало-мальски ответственное дело…, а дрожишь беспрестанно. Все идет не так, как нужно, нервирует тебя целый день всякое зрелище, всякий разговор, каждая бумажка, а особенности, заглядывание в неясности любого завтрашнего дня…»[1325].

Спад производства в 1917 г. в катализированном виде (за счет роста дороговизны и наступающего голода) воспроизводил ту ситуацию, которую описывал накануне Первой русской революции 1905 г. видный экономист И. Озеров: «крупная промышленность, идущая на убыль, создала нам массу безработных, а такой элемент в крупных городах весьма опасный материал…»[1326]. Понимание того, что представляет из себя безработица, для рабочего давал известный просветитель того времени Н. Рубакин: «Самый ужас пролетарского существования особенно ярко иллюстрируется, несомненно, той безработицей, при которой человек работоспособный, бодрый, крепкий и сильный, оказывается и чувствует себя ненужным никому и ничему и словно теряет свое право на существование…»[1327].