Однако мировоззрение профессиональных военных было бесконечно далеко от этих идей: среди них, по словам историка С. Соловьева, веками господствовал взгляд, «когда служилые люди смотрели на промышленных людей как на прирожденных своих работников, обязанных кормить их своим трудом, при таких отношениях и взглядах нечего было думать о союзе, об общей деятельности»[1525]. С петровских времен, о которых писал С. Соловьев, прошло почти два века, но сознание кадровых военных практически не изменилось. И в Первой мировой «офицеры не понимали дилемму социалистов, — отмечал П. Кенез, — для них все, что противоречило интересам войны, считалось предательством»[1526].

Дилемму социалистов передавал лидер эсеров В. Чернов: «Мышление настоящего офицера в корне противоположно «гражданскому». Для него вся страна — это лишь «тыл» армии, придаток, который обслуживает ее нужды. А как же быть с Великой революцией? Что ж, если она того заслужит, найдется место и для нее: на подножке вагона с провиантом и боеприпасами, идущего в сторону фронта. Поэтому армейское командование считало, что после смены фасада власти «инцидент исчерпан». Но был ли он исчерпан для страны? Для трудящихся масс? Для них все было наоборот: революцию совершали не для того, чтобы она служила войне; наоборот, война должна была служить революции. Но это могло произойти только в одном случае: если бы революция не ограничилась сменой фасада»[1527].

Но лидеры контрреволюционного движения в армии неизменно шли путем именно «смены фасада». Первую попытку сделал начштаба Верховного главнокомандующего ген. М. Алексеев, настаивавший на отречении Николая II, при этом, как и весь высший командный состав, выступавший за сохранение династического принципа: «Проект текста отречения был составлен в Ставке…»[1528]. «Легковерные люди, мы, — вспоминал ген. М. Бонч-Бруевич, — полагали, что достаточно заменить последнего царя кем-либо из его многочисленных родственников, хотя бы тем же вл. князем Михаилом Александровичем…, — и династия обретет былую силу»[1529].

Вторая попытка генералов остановить революцию носила спонтанно — бонапартистский характер. Но и она так же закончилась не просто провалом, а привела к прямо противоположным результатам. Ген. Деникин уже в эмиграции оправдывал Л. Корнилова тем, что он «суровый, честный воин, увлекаемый глубоким патриотизмом, не искушенный в политике и плохо разбирающийся в людях, с отчаянием в душе и с горячим желанием жертвенного подвига, загипнотизированный и правдой, и лестью, и всеобщим томительным, нервным ожиданием чьего-то пришествия, — (он) искренне уверовал в провиденциальность своего назначения»[1530].