Духовный мессианизм вообще свойственен великим народам, утверждал Ф. Достоевский в 1877 г.: «Всякий великий народ верит и должен верить, если только хочет быть долго жив, что в нем-то, и только в нем одном, и заключается спасение мира, что живет он на то, чтоб стоять во главе народов, приобщить их всех к себе воедино и вести их в согласном хоре, к окончательной цели, всем им предназначенной»[1763].

«Национальный мессианизм, — дополнял в 1910 г. С. Булгаков, — помимо всяческого определенного содержания, в него вкладываемого, есть, прежде всего, чисто формальная категория, в которую неизбежно отливается национальное самосознание, любовь к своему народу, вера в него. Содержание это вместе со славянофилами можно видеть в церковно-религиозной миссии — в явлении миру «русского Христа», можно вместе с Герценом и народничеством видеть его в социалистических наклонностях народа, можно, наконец, вместе с революционерами последних лет видеть его в особенной «апокалипсической» русской революционности, благодаря которой мы совершим социальную революцию вперед Европы, — эти противоположные или различные содержания имеют формальное сходство, суть разные выражения национальной миссии. И этот мессианизм появляется во все эпохи и у всех народов в пору их национального подъема…»[1764].

Идея «социальной справедливости», которую принесли с собой большевики в 1917 году, была продолжением и развитием тех мессианских идей, которые отличали великие революции прошлого. «Население ругало коммунистов, но это была только злоба якута, бьющего своего бога и в то же время ему поклоняющегося. Такое поклонение новая власть внушила к себе не только тем, что ее агенты, в массе своей, по крайней мере, не устраивали безобразных оргий, не вели роскошной жизни и много и деятельно работали, но в еще большей степени завоевала она его своей фанатической верой в те идеи, которые проповедовала. Требуя подвига, большевики призывали массы освободить весь мировой пролетариат от хищника-капитала и обещали создать ту обетованную землю, в которой не помещик и фабрикант, а труженики — рабочий и крестьянин — будут господами жизни. И зараженные энтузиазмом этих проповедников людские массы, — отмечал Р. Раупах, — покорно несли все тяготы военного коммунизма, с твердой верой, что в конечном результате принесенные жертвы дадут победу новым началам и повернут завтрашний день в их пользу»[1765].

«Большевики обещали мир и землю. Они обещали и больше: что рабочие всего мира должны будут подняться и навсегда положить конец войне, и капиталистической эксплуатации. Их мечтания и сны этой ночью были грандиозны, планы колоссальны, и они знали, что эти мечты и планы могли быть использованы в будущем всем остальным миром, возможно, как образец для подражания, а возможно, как ужасный пример и трагическое предостережение. Это был час, — писала в 1917 г. американская журналистка Б. Битти, — когда каждый нуждался в общей вере, что человечество марширует вперед, и неважно, как много членов семьи было потеряно по пути. На рассвете рота Красной гвардии выступила с Выборгской стороны — мужчины, чье вооружение состояло из винтовки на плече и твердой веры, что час пролетариата настал и что они — защитники дела рабочих всего мира…»[1766]