«Мне, — пояснял эту закономерность Бердяев, — глубоко антипатична точка зрения слишком многих эмигрантов, согласно которой большевистская революция сделана какими-то злодейскими силами, чуть ли не кучкой преступников; сами же они неизменно пребывают в правде и свете. Ответственны за революцию все, и более всего ответственны реакционные силы старого режима… Революция есть тяжелая болезнь, мучительная операция больного, и она свидетельствует о недостатке положительных творческих сил, о неисполненном долге. Я сочувствовал «падению священного русского царства»… (но) я видел в этом падении неотвратимый процесс развоплощения изолгавшейся символики исторической плоти»[1775].

«Если бы наша общественность не прогнила до основания, — наследовал ее уход Р. Раупах, — она не рухнула бы. Рожденная с дурной наследственностью крепостного права, не знавшая других стремлений, как урвать возможно больше жизненных благ, за ту беспринципность, при которой единственным смыслом жизни является личное благополучие, все же государственное и общественное расценивалось, по справедливым наблюдениям нашего сатирика, только с точки зрения вкусного и жирного пирога, она должна была сойти с исторической сцены, так же как в свое время сошло с нее французское феодальное дворянство, жившее тем же принципом «apres nous le deluge» («после нас хоть потоп»)[1776].

Русской революцией двигали те же общие для всех революций силы и законы, однако ввиду уникальных особенностей России и ситуации, в которой она оказалась во время Первой мировой войны, развитие революции в России пошло дальше европейских, и состояло из двух этапов: начавшись с буржуазно-демократической в Феврале и закончившись социалистической в Октябре. Причина этого, приходил к выводу британский историк Э. Карр, автор фундаментального 14-томного труда посвященного Советской России, заключалась в том, что «буржуазная демократия и буржуазный капитализм по западному образцу… не могли укорениться на российской почве, так что ленинская политика была единственно приемлемой, с точки зрения текущей политики в России»[1777].

Этот факт подтверждало полное банкротство февральского этапа революции, говоря о котором, «белый» ген. Н. Головин приходил к выводу, что «русский либерализм оказался несостоятельным перед лицом русской революции»[1778]. Столь же несостоятельными оказались и эсеро-меньшевистские Советы, признавал в предпарламенте, за полмесяца до Октябрьской революции, один из лидеров меньшевиков Ю. Мартов: «За семь месяцев революции власть, основанная на коалиции с цензовыми элементами, обнаружила свое банкротство и полное бессилие вырвать Россию из объятий губительной войны и справиться с подтачивающей революцию разрухой во всех областях народной жизни…». Политика правительства «неизбежно вела к усилению дезорганизации в тылу и на фронте, к росту анархии и распада»[1779].