Большевизм, по своей сути, стал русским вариантом протестантизма. Именно он породил в народе тот энтузиазм, дух созидания, который был свойственен первопроходцам эпохи Реформации на Западе. Большевизм принес с собой тот же религиозный фанатизм, который в свое время двигал Реформацией и в Европе. Религиозный характер большевизма дал полуграмотному и забитому народу веру в будущее. Ту веру, за которой он согласился пойти. Несмотря на свой воинственный атеизм, большевики сами того не подозревая свершали религиозную революцию.

«Главное, что удалось большевикам, — это зажечь надежду…, — подчеркивал критически относившийся к большевикам Б. Рассел (1920-е г.), — Даже при существующих условиях в России еще чувствуется влияние животворного духа коммунизма, духа созидающей надежды, поиска средств к уничтожению несправедливости, тирании, жадности, всего того, что мешает росту человеческого духа, стремление заменить личную конкуренцию совместными действиями, отношение хозяина и раба — свободным сотрудничеством».

«За 1000 лет своего исторического существования русский народ, — отмечал Р. Раупах, — впервые имел власть, сумевшую внушить темным, безграмотным массам, что существуют побуждения не только личного, но и идейного характера. Власть (большевиков)… заставила его верить в себя и насытила тем революционным энтузиазмом, без которого ни победа над окружавшими его врагами, ни строительство новой государственности были бы невозможны»[1762].

Религиозный характер большевизма наиболее ярко проявился именно в его мессианском характере, в том духовном энтузиазме, который он породил. Никакой подъем духовного энтузиазма невозможен, если он не ставит себе высших, возвышенных целей, которые поднимают общество над его текущими нуждами и проблемами. Целей, которые порождают тот духовный мессианизм, ради которых человек готов пойти до конца и пожертвовать ради них даже своей жизнью. Поэтому любая настоящая революция выдвигает прежде всего общечеловеческие — мессианские цели: «свободы», «равенства и братства», «демократии»…

Духовный мессианизм вообще свойственен великим народам, утверждал Ф. Достоевский в 1877 г.: «Всякий великий народ верит и должен верить, если только хочет быть долго жив, что в нем-то, и только в нем одном, и заключается спасение мира, что живет он на то, чтоб стоять во главе народов, приобщить их всех к себе воедино и вести их в согласном хоре, к окончательной цели, всем им предназначенной»[1763]. «Национальный мессианизм, — дополнял в 1910 г. С. Булгаков, — помимо всяческого определенного содержания, в него вкладываемого, есть, прежде всего, чисто формальная категория, в которую неизбежно отливается национальное самосознание, любовь к своему народу, вера в него. Содержание это вместе со славянофилами можно видеть в церковно-религиозной миссии — в явлении миру «русского Христа», можно вместе с Герценом и народничеством видеть его в социалистических наклонностях народа, можно, наконец, вместе с революционерами последних лет видеть его в особенной «апокалипсической» русской революционности, благодаря которой мы совершим социальную революцию вперед Европы, — эти противоположные или различные содержания имеют формальное сходство, суть разные выражения национальной миссии. И этот мессианизм появляется во все эпохи и у всех народов в пору их национального подъема…»[1764].